• Сергей Алексеевич Бaруздин: Неужели… внимaтельность - это и есть любовь?

«Здесь одни только камни не плачут…»
Н.А. Некрасов «Сестре»  

 

«Родину люблю, а государство ненавижу»

 

 

ПРОЛОГ

 

Самая большая в мире тюрьма плотно укуталась колючей проволокой, жадно охватив девятую часть суши всех континентов. Именно в эти глухие казематы и угодила моя милая Родина – добрая, красивая и любимая. Государственная старуха, взявшая хитростью и обманом попечительство над своей доверчивой падчерицей, представляла собой не что иное, как саму коварную Смерть – долгую и мучительную, жестокую и бессердечную. Смерть почти всегда являлась здесь ожидаемой, однако, она неизменно приходилась ужасной и горькой, одним словом – фатальной.

Находясь на самых выгодных и богатейших ландшафтах, но в достаточно строгих климатических условиях, этот вселенский острог век за веком возводился посредством беспрерывных трудов и величайших гонений пожизненно заточённых в него рабов и узников – послушных чад самой прелестной Родины в мире.

В известные исторические периоды это мистическое и томное обособление имело несколько собственных наречий: Русь, Россия, СССР. В конце концов, по результатам мутаций, судорог и конвульсий случилась Рашка – самая жуткая темница из всех существующих на планете. Хитрая и надменная, грязная и циничная, уродливая и смешная, чопорная и брезгливая, насквозь пропитанная идеологическим формалином и напудренная готически, она вошла в мир полный соблазнов и искушений, в мир свободы и совершенства. Будучи абсолютно нелепой и невежественной, эта своенравная ключница вериг и владычица цепей имела весьма недобрые побуждения, а лишь поистине лукавые и исключительно подлые интересы. Оставаясь безгранично лживой и бесноватой, она истерично пыталась выглядеть респектабельной и изящной, любезной и импозантной, обаятельной и даже умной.

Одержимая глупой навязчивой мыслью, эта ушлая казематная бабка истово гоношилась к мировому признанию – самозабвенно готовилась к призрачному успеху, судорожно декорируя собственные недостатки и безусловную роковую ущербность.

Она зело умело бигудировала свою плюгавую куафюру, довольно щедро побитую вшами и погибшую эпизодически. Экспрессивно эпилировала свои уши и ноздри, бойко ощипывая их, словно почивших для жарки тощих фиолетовых фаверолей и плимутроков. Сытно и криво помадилась мимо подёрнутых ботексом губ, изрядно потускневших от вековой злобы и лютой ненависти. Редкими гнилыми клыками со звериным хрустом каймила скверный маникюр и педикюр своим довольно крупным, свирепым когтям. И, в конце концов, с наивным одухотворённым чудовищным энтузиазмом в своём диком, ничтожном исступлении она дискретно мозолила протухшим гуталином свои порочные, но гипотетически пикантные зоны, которые безнадежно алкали случайной истомы или спиритического оргазму. Однако, оказавшись в этой даже теоретически неблагополучной ипостаси, все эротические чувства твёрдо и решительно игнорировали очумевшую старуху, так ни разу и не посетив оную даже мимолётной прелюдией.

Согласитесь, мадам и месье, это – весьма высокая цена столь рискованному сомнительному проекту, который так и не состоялся, а признание, хотя и сошло, но гораздо позже, и только в дополнительной мистической номинации «Ведьма», которую метко живописал в семнадцатом веке голландский художник Франц Хальс, точно определившей её как Гарлемскую.

Бывшие надзиратели тюрьмы, равно как и нынешние её ловкие сутенёры, с крайней суровостью регламентировавшие условия и режим содержания заключённых, с особым рвением и заботой относились к замене своих титулов на более привлекательные, изысканные и, как им казалось, (по их счастливому неразумению) на абсолютно совершенные и величественные звания.

Так: Вождей потеснили Цари, Царей сменили на Императоров, Императоров сместили новые Вожди, которых вскоре обернули в Генсеков, а тех, в свою очередь, подменили на П-резидентов, кои немного погодя объявили захваченное ими зональное учреждение независимой от совести и лояльной к безумию суверенной фабрикой смерти и истязаний.

Страдальцы и мытари всевозможных сословий и убеждений, очутившиеся в этих убогих застенках, довольствовались малым: жесткими самодельными нарами, скудной похлёбкой за свой счёт и, в зависимости от настроения конвоиров, силой и резкостью удара батога, кромсавшего их тела и разум. Эти подобия граждан, являвшие собой генофонд и богатство нации, в любой момент по прихоти властных кровопийц (с необычайной легкостью и хладнокровием) превращались в тот заветный расходный материал, который и служил идейным люциферам достаточно прочной основой для своего могущества и воплощения одиозных преступных планов. В каждой эпохе «сырьё» обзывалось по-разному: чернью и быдлом, рабами и холопами, люмпенами и пролетариями. Со временем, путём нехитрых семасиологических манипуляций и дериватологических махинаций, всех заключённых насильно обременили на сношение с другими наспех вымученными проклятиями и кличками – электоральной биомассой или дорогими россиянами.

Эти гадкие и мерзкие оскорбления были спущены в обиход первым рашкиным П-резидентом Зельцером, – трутнем и алкоголиком, аферистом с проходимическими наклонностями, проворным лицедеем и откровенным бандитом. С подачи и одобрения преступной кучки опричников и по настоянию воровской сатанинской общины (фигуранты которой сроднились между собой редчайшими генетическими пороками, врождёнными умственными увечьями и явными признаками наследственной речевой деформации) этот морфемный суррогат с завидным упорством и регулярностью диктовался в обязательном и ежедневном исполнении, видимо как для бранного удовольствия самих паразитов, так и для их фонетических упражнений. Большинству же соузников эти новые прозвища никак не приходились по душе. Особенное негодование и обиду вызывало даже не первое лингвистическое проклятие, а изобретение второе – сочленение «россияне» – слово безродное, безобразное, стёртое провидением божьим и скрытое от звучания справедливостью времени, однако вновь реинкарнированное старанием беса и обращённое им в массы лишь для всеобщего хуления друг друга и угнетения душ человеческих посредством повсеместного и глупого толкования.

Многие умнейшие колодники сразу отвергли эту конструкцию как ругательную, непристойную и уж совсем непотребную. Столь отвратительное сопряжение звуков лишало их всяческой человеческой надежды на самоидентификацию, важного состояния в природном мироустройстве – принадлежности к собственной нации, к своему соучастию в ней. Кровь взывала к разуму, и, вопреки мучителям, личности оставались такими, какими и были ранее: русские – русскими, калмыки – калмыками, татары – татарами, якуты – якутами, и т. д. Искусно «прятались» только одни сатанисты – негои, которые зачастую называли себя: то русскими, то калмыками, то татарами, то якутами, то ещё кем угодно, если это было им крайне выгодно или в достаточной степени необходимо. А выгодно и нужно было всегда. При этом официально негои именовали себя и других исключительно россиянами. Ранее великий русский язык давал сатанистам вполне точное, более краткое и ёмкое определение, но в нынешних толерантных границах и, относясь к подобному выражению с должным терпением и надеждой, я посчитал правильным и необходимым сохранить в своём сердце тот замечательный термин, а в рассказе применить иное справедливое слово, озвученное мной выше.

Такая политика подмены национальностей властью не только не возбранялась, а напротив – настойчиво вменялась и даже возводилась в науку: каждый мог считать себя кем угодно и сколь угодно долго, только отнюдь (никак) не человеком.

Иногда, только в исключительных случаях военных угроз или самой войны, вершители судеб обращались за помощью к вышеозначенным страдальцам с ласковым словом «народ». И народ отвечал. Отвечал любовью и подвигом: грудью отбивая натиск врагов, сердцем ломая штыки противников.

Справедливости ради стоит отметить тот факт, что подобные имперские тюрьмы имели и ранее своё существование в различных уголках света, но под воздействием времени и обстоятельств они дружно сгинули в полудемократическом пространстве окончательно и бесповоротно.

Мрачное и скорбное узилище, предложенное Вашему вниманию, имело ряд уникальных особенностей, которые я никоим образом не вправе утаивать как от Вас, мой добродушный читатель, так и от грядущих свободных поколений.

Грандиозная по своей сути резервация заключала в себе целые государства, с их народами, культурой, вероисповеданием, традициями, обычаями, менталитетом и инфраструктурой. Случалось, что иго, полонившее это постыдное болото и увязнувшее по уши в его мертвецкой жиже, само оказывалось поглощённым этим ядовитым чудовищем - невиданным, непредсказуемым и страшным. Подобную участь разделили и Хазарский Каганат, и Золотая Орда, и Османское войско, и войско Польское, и армии ведомые Наполеоном и Гитлером.

Иным завоевателям везло больше: те лишались части своих международных функций, теряли в живой силе и состоянии, и навсегда затаив злобу и обиду, с нетерпением ждали новых возможностей поквитаться с этим жутким и непобедимым монстром, названным с чьей-то лёгкой руки русским Медведем*.

Этот русский Медведь* часто и без оснований наводил ужас на своих соседей. Неадекватный и грубый, он привносил неудобства и суматоху. Его остерегались и ненавидели, однако в каждом удобном случае всякий рачительный сосед пытался хоть что-то да уворовать у косолапого, обмануть его или вовсе – содрать с него шкуру. Чаще всего это случалось именно тогда, когда Медведь был болен или крайне слаб. Об этом мечтали многие его недруги, вполне серьёзно и даже вслух. Зачастую же все попытки задрать Медведя случались тщетными, и в качестве репараций косолапый нагло грозил могучей лапой и бесцеремонно передвигал свой забор далеко в глубь территории агрессора, чем неуёмно приводил вновь обретённые земли в удручающее запустение и величайший ущерб…

Неискушенному стороннему наблюдателю структура и быт этого медвежьего концлагеря могли показаться совсем обыденными и где-то вполне приличными: работали фабрики и заводы; крестьяне трудились на полях и фермах; возводились культовые сооружения; строились театры и стадионы; имелись музеи и библиотеки, а наличие школ и больниц напрочь отметало любые возможные подозрения в жестокости и коварстве этой презирающей человека системы. Мерзкая сущность автократии и деспотии изящно гримировалась пред взором случайного иностранца. Внешне всё виделось вполне пристойным, приемлемым и даже адекватным: люди рождались, взрослели, женились, рожали детей, старели, нянчили внуков и, в большинстве своём, умирали собственной необходимой смертью. Но так происходило далеко не всегда.

Жизнь и Смерть являлись здесь столь удивительно схожими и неразлучными, что многие из узников действительно не понимали: живы ли они или мертвы. Всякое робкое и живое здесь казалось убедительно мертвым, а мертвое – вдруг чудодейственно оживало, карабкалось и даже дышало. Однако, Смерть имела весьма высокую цену: она представлялась единственным спасением от постоянных неприятностей и унижений, пыток и истязаний, а потому всякий обыватель втайне надеялся и даже мечтал о своей легкой и быстрой кончине. Для большинства каторжан Смерть и состоялась как благодетель, как единственный и наилучший выход из их премучительного и горестного существования. Жизнь, напротив, не имела ни малейшей ценности и виделась всякому безутешному носителю ума абсолютно противоестественной, чуждой и бессердечной. Она, за редким исключением, щедро пополняла нескончаемые ужасы и проблемы терпеливых горемык и несчастных лишенцев. Именно поэтому к Смерти здесь относились уважительно, с большим пиететом, и даже с определённой любовью.

Но, как бы это не показалось странным, использование суицидальных возможностей становилось делом крайне редким, весьма непопулярным, а если сказать точнее – диким и осуждаемым.

Так или иначе, но этот окаянный острог всё же состоялся. Он нисколько не имел к себе даже приблизительных аналоговых очертаний как на существующей красивой синей планете, так и в томных галактических измерениях, и уж тем более на сверкающих чудесными переливами бескрайних просторах вечной вселенной.

Но, дабы не портить своим субъективным мнением светлую суть повествования, впустую перемешивая печально-бледный исторический колорит, мне показалось совсем не лишним отдельно озвучить скрытые мысли некоторых известных персонажей, те мысли, которые, хотя и фрагментарно, но сохранились и поныне благодаря терпению божьему или стараниям самого дьявола.

Вот, если бы кто-то невидимый и неосязаемый случайно очутился где-нибудь в середине века девятнадцатого, то он смог бы легко и спокойно бродить по самым недоступным и фешенебельным резиденциям того времени, будучи совершенно уверенным в своей полной безнаказанности. Он смог бы безо всякого страха и опасения за свою жизнь насладиться роскошью и изобилием в убранстве самых дорогих, изысканных комнат и кабинетов поистине великих коронованных особ того непростого периода: императоров, королей, султанов и прочих. Он смог бы созерцать их самих. А если бы наш тайный визитёр ещё и знал несколько иностранных языков, то вполне возможно, смог бы поведать нам нечто сокровенное, довольно интересное нашему слуху и необычное разуму. То, что никоим образом и ни при каких обстоятельствах не смогло бы лечь в основу тех редчайших свидетельств, которые и без того с величайшей скромностью и непочтительным опозданием находят своё архаичное отражение на пыльных страницах сакральных первоисточников.

Однажды этот таинственный и незримый субъект посетил и мою скромную келью, застав меня ночью в обычном творческом состоянии – бесплодно чахнущим над затёртым локтями универсальным столом, в систематическом депрессивном безделье, в котором я с утомлённой ленью ожидал исключительного и редкого вдохновения. Уже ставшая привычной, моя млеющая дремотная кома готовилась к методичному и порывистому храпу, как вдруг ни с того ни с сего и случилось то самое невероятное. То, что, врываясь испытанием в чью-либо незавидную сущность, приходит без всякого пиетета и приглашения, то, что зачастую оставляет свое присутствие скрытым на долгие годы от постороннего любопытства и множества ядовитых усмешек. Явился он - то ли Херувим Небесный, то ли демон забрёл ради моего несчастия и унижения!

Спокойный и ровный голос, со сносной дикцией, без искажений, диффузий и коррозий вошёл в комнату внезапно и угрожающе. Он исходил одновременно изо всех уголков моей скучной графоманской обители, казался мучительно знакомым и почему-то даже привычным. В оцепенелой прострации я судорожно огляделся, но никого вокруг не находил и не обнаруживал. Рука невольно потянулась к диктофону, лежащему на краю столешницы, которым я из мнимых и навязчивых побуждений часто пользовался для записи своих эпохальных и знаковых измышлений - то наговаривая их время от времени, то иногда прослушивая. Едва щёлкнув кнопкой аппарата, на дисплее в тот же миг отразился слабенький, но заветный розовый огонёк, символизирующий работу «записи». Поверьте, друзья мои, ситуация складывалась довольно конфузной и жутковатой. Мурашки не только панически бегали и прыгали по моей согбенной спине,- они истерично бились в корпоративной гармонии, энергично подталкивая мою окаменевшую задницу (распятую на стуле и насилуемую принципиальным и невежественным параличом) в сторону скрипящей двери, которую так любезно и своевременно отворил настежь внимательный и добрейший попутчик - сквозняк. Мой старый верный друг, мой добрый соратник и сподвижник всех моих несчастий господин «Алкоголь» в одно мгновение ока нечаянно стушевался, предательски ретировался, бросив меня в совершенном одиночестве на жестокое растерзание таинственному приведению в качестве какой-то своеобразной и ритуальной жертвы. Я был испуган и нем. Надо признаться, дорогие мои, чувства и желания не всегда дипломатично коррелируют с беспокойным и глупым рассудком. Своенравная тёплая жидкость безжалостно и произвольно, низко и противно журча беспрепятственно проносилась по внутренним желобам моих роскошных велюровых брюк, и явно стремилась пополнить своей обязательной и неприятной скорбью мои новые лакированные башмаки. Казалось я мироточил, и мироточил не тем забавным елеем, которым ангелоподобные груднички ежедневно забавляют свои одноразовые памперсы, а той скотской эфемерной жидкостью, которой часто увлажняют себя всякие матёрые душегубы, вызванные на последнее собеседование с невозмутимой дубовой плахой и блестяще отточенной секирой внимательного и обходительного палача. Однако башмаки довольно скоро насытились этой постыдной скверной и выразили своё самое решительное возмущение ко мне, образовав довольно приличную лужицу на полу вокруг зоны своего экспрессивного протеста. Зело пламенея от стыда и безволия, мне истово хотелось стремительно удалиться - прочь бежать сломя голову, но робкое оцепеневшее тело совершенно не слушалось, не подчинялось и даже нисколько не двигалось. Все органы и чувства за исключением слуха подло предали мою плоть.

Незваный ночной посетитель сначала в довольно грубой и резкой форме пожурил меня за пустое времяпрепровождение, а затем, по неизвестным причинам и побуждениям, довольно подробно озвучил мне несколько тайных откровений о России, сделанных важными Величествами и Высочествами, а так же всякими прочими, жившими в том самом девятнадцатом веке.

 

 * * *

Был поздний осенний вечер. Правитель молча лежал на правом боку в алом муаровом халате, расшитом золотой арабской вязью, в ярко-зелёной парчовой рубахе и в белых как снег атласных шальварах, заправленных по самые колени в высокие сафьяновые сапоги с изогнутыми носами на (высоких и модных для того времени) каблуках. Тесно обвитый подушками и ласками своих наложниц, он улегся под сенью имперского балдахина с лёгким невесомым наслаждением, в самом сердце огромного персидского ковра, в истоме и блаженстве, заложив свою правую руку под властную голову, и вдумчиво потягивал кальян.

Это был молодой привлекательный мужчина: тридцати лет от роду, с безукоризненно стриженой шевелюрой и черными как ночь усами, плавно сходящими к небольшой бороде; с меткими проницательными и умными угольными глазами, с достаточно прямым, почти римским носом на довольно худощавом, но правильном овале лица, которое скрывало что-то глубокое, необъяснимое, тайное. Он выпивал немного редкого бургундского вина, неспешно закусывал миндальными орехами и овечьим сыром, закрывал глаза, снова курил и снова молчал.

Напротив него, с невозмутимым спокойствием и покорностью, в статной восточной выправке, в имперском мундире и лакированных сапогах стоял бывший великий визирь, а ныне министр иностранных дел Решид-Мустефа-паша, который только что вошёл к султану. Аккуратно и чётко выполнив все необходимые нормы этикета, вежливо выказав все знаки уважения к султану, министр терпеливо ждал его дальнейших указаний.

Тридцать первый Султан Османской империи Абдул-Меджид был правителем строгим и требовательным. Он слыл реформатором. Однако, в этот день, 3 октября 1853 года, он призвал своего лучшего советника не по вопросам реформ: предстояло обсуждение грядущей войны – войны с Россией.

Он с благодарной улыбкой осыпал нежными воздушными поцелуями своих обольстительных волшебниц и направил их в самые крепкие объятия волшебников известных давно - старика Гипноса, пойманного отважными мусульманами в Афинах, и его сына Морфея, выменянного у пьяных римлян всего за дюжину вьючных ослов.

Султан жестом руки и одобрительным взглядом пригласил своего министра разделить с ним эту уже подлунную и давно затянувшуюся трапезу.

Министр послушно присел напротив султана, вознеся хвалу Аллаху, сделал пару глотков предложенного ему благородного напитка и тяжело вздохнул…

- Как ты думаешь, мой умнейший министр, - треснула тишина монотонным голосом султана, – каковы наши шансы в войне с русскими? Смеем ли мы рассчитывать на победу по воле Всевышнего или умоемся горьким позором на долгие годы? Скажи мне, мой преданный друг.

- О Великий султан - султан всех султанов, да продлит Аллах твои годы – годы мудрости и великодушия, - медленно, но уверенно отвечал министр и продолжал, - Аллах милостив, он не допустит нашего поражения, если…

- Что если? Говори, говори открыто, Мустефа. Я хочу слышать правду, правду, понимаешь… - оборвал его господин, степенно потягивая сладкие струйки дыма.

Бывший великий визирь встал в полный рост и с волнением произнес:

- Если нам удастся заручиться поддержкой Англии и Франции, то Аллах будет с нами, мой драгоценный повелитель.

- Аллах всегда будет с нами, Мустефа, но то, о чём ты говоришь – нам не помешает – мудро поправил султан. – Хорошо, теперь ступай, ступай, мой верный друг – резюмировал Абдул-Меджид, – Утро вечера мудренее.

- Слушаюсь и повинуюсь, – поспешил министр, мерно, раболепно и старательно отбивая поклоны.

Уже в дверях, на самом выходе от султана, бывшему великому визирю едва-едва долетели до слуха слова повелителя:

«Медведя надо проучить…»

На следующий день, 4 октября 1853 года, предварительно заручившись поддержкой Англии и Франции, Турция объявила войну России. (???)

Хотя Османская империя и получила в этой войне кое-какие краткосрочные преимущества, не обошлось и без потерь: пользуясь занятостью Великого султана и военной суматохой, Гипнос и Морфей благополучно сбежали; подобно Барону Мюнхгаузену, оседлав пушечные ядра, они отправились в Крым, в православную Россию. Старик со свистом пролетел мимо фуражки смелого русского адмирала Нахимова, а молодой беглец упал со своим неразорвавшимся зарядом прямо к ногам будущего известного всему просвещённому миру писателя - графа Толстого, оставившего после себя не только литературные плоды измышлений, но и заурядную династическую артель весьма счастливых и где-то талантливых словолепов.

 

***

 

Ночь с 7 на 8 марта 1854года. Лондон. Букингемский дворец.

Покои Её Величества Королевы Виктории.

Вздохи:

- Милый, милый, мой ангел… я где-то за гранью, милый… нет сил…О Боже, милый…Ты же знаешь, любимый… нам надо быть осторожней…Леопольду нет ещё и годика, милый… Любиииимммыыыйййй… - тонула в объятиях своего кузена, а ныне законного мужа - принца Альберта, нежнейшая последняя представительница Ганноверской династии.

- Дорогая, любимая, ты лучшая из всех женщин мира, - шептал ей на ушко благоверный супруг, зацеловывая шею и грудь уже совсем изнемогающей родоначальнице династии Виндзоров.

 

Всё происходящее далее я покорнейше подношу вам, мой уважаемый читатель, на хрустальном фривольном блюдечке с прелестной интимной каймой для дальнейшей вашей бурной фантазии или для творческого мимолётного соучастия. Отмечу лишь тот незначительный факт, что и в далёком, девятнадцатом веке, все прелести любовных наук были отменно изучены и повсеместно закреплены в практическом исполнении.

Её Величество Королева Виктория и принц Альберт никак не числились в исключениях, не были унылыми отстающими в этой упоительной сфере, а имели амурных диссертаций и вдохновенных научных трактатов по самым важным божественным темам, гораздо больше других талантливых соискателей, причём, собранных воедино. (Шутка ли - 9 детей!). Но, как говорят далёкие сионские эксперты в небесных областях: « Ничто не ново под Луной».

Уже через несколько минут, после продолжительных и сладострастных изобретательных упражнений и занятий, Виктория и Альберт отдыхали в полном блаженстве от своего искуснейшего мастерства и упоительного успеха.

 

- Милый, ты - само очарование… само совершенство… я так счастлива, так счастлива, милый, - ангельским голосом пропела будущая императрица.

- Дорогая, у меня нет подходящих слов, чтобы бы я в полной мере смог выразить к тебе свои самые безграничные, самые благодарные чувства, чувства любви и нежности, те чувства, которыми ты меня с неусыпным и счастливым постоянством так уважительно одариваешь, - волнительно признавался гроссмейстер английских франкомассонских лож.

- Милый, ну зачем ты так официально…Нас никто не слышит, милый…

- Слава небесной вуали, моя дорогая, и никто не видит…

Они, тихо смеясь, поцеловались.

Необычайная лёгкая свежесть наполнила благостной негой тела благородных супругов. Несколько минут в покоях Её Величества воцарились спокойствие и тишина.

- Знаешь, ангел мой, - обняв свою любимую супругу, продолжил принц Альберт, - это чудесно, это восхитительно, это, на самом деле, поразительно и великолепно: ты не только чуткая мать, не только изумительная жена, не только мудрая Королева, но и творец! Творец всего изящного, великого, вечного.

- Ты о чём, милыыый? - нежно целуя своего супруга, спросила Виктория.

- Изволь, моя радость, изволь. Сколько затеяно реформаций...А сколько положено в фундамент грядущих свершений… Сколько долгих надежд уталено… А возьми хоть это -какая грандиозная реконструкция дворца! Какое наследие…Монументальность, грациозность, архитектура. И всё это ты! Неусыпной заботой, трудами, терпением. Один Бальный зал чего стоит… Редкое сочетание мрамора и успеха… Браво, любимая, браво. Это навеки, навсегда, понимаешь? Нет, мой друг, ты не только ангел, ты истинная волшебница! – трепетно и восторженно акцентировал принц.

- Да всё с твоей , всё с божьей помощью, мой дорогой, - ласкала крохотной ладонью пышные бакенбарды своего мужа родоначальница Викторианской эпохи.

- По какому случаю ты планируешь приурочить открытие этого восхитительного зала, любимая? – поинтересовался Альберт.

- Думаю назначить там торжества по случаю окончания нами Крымской войны, мой дорогой сударь, - решительно и твёрдо ответила Королева.

- Но ведь мы пока не объявляли войны, дорогая, - с недоумением молвил супруг.

- Через неделю объявим; вызов, который нам бросила Россия – это неизбежность, - холодно и сухо ответила Королева.

- Но, дорогая, как можно? Ты же – крестница покойного императора Александра!

- Никаких «но», милый, – уверенно отрезала будущая императрица, - Знаешь, меня изрядно тошнит от всего этого русского, от всего этого медвежьего; от них дурно веет дикостью. Мой покойный крестный, император Александр, сам являлся клятвопреступником и изменником трону. Он не имел надлежащих прав на престол, после заговора и убийства своего отца - Императора Павла. Я даже имя его вычеркнула из своего изначального полного имени по этой самой ужасной причине…

Этим дикарям всегда всего мало: им мало владений, им мало наук, им мало культуры – им мало всего, понимаешь? У меня такое чувство, что эти неприличные, алчные варвары, первыми попрут вселенскую святость, начнут осваивать галактику и порушат незыблемые, привычные звёздные орбиты, если только Господь Бог их, русских, не будет постоянно сдерживать и одёргивать.

Внимательные, голубые глаза принца выражали одновременно и восхищение твердостью супруги, и лёгкое недоумение; однако, под покровом темноты ласковой весенней ночи этого никак нельзя было заметить. Её Величество чувствовала и понимала мужа. После небольшой и вдумчивой паузы она деловито и серьёзно продолжила:

- Я получила письмо от султана; Меджид просит о помощи. Шарль Луи готов к содействию. Мы не можем отказывать друзьям. Это нехорошо. Императору Николаю надо усвоить, что есть поступки приемлемые, и есть деяния недопустимые, наказуемые.

- Ты, как всегда, права, моя милая Королева, - мягко ответил принц и поцеловал Викторию…

Вновь наступила тишина; супруги молчали; каждый думал о предстоящих событиях …и вскоре, они оба уснули.

 

15 Марта 1854 года Англия объявила войну России.

 

 

***

 

Январь 1853г. Франция.

«Ой ля-ля! Дорогой друг?! Разве друг?! Неужели?! Ой ля-ля! Жди отмщения, мой друг Николай!» – сотрясал свежий воздух своей резиденции долгожданным письмом из России, полный негодования и возмущения, вновь испечённый император Франции Шарль Луи Наполеон Бонапарт 3 – точная копия действительного авантюризма, списанная пресловутой наследственностью со своего знаменитого дядюшки, всем известного императора Наполеона 1.

Письмо являлось посланием российского императора Николая 1, в котором русский самодержец не изъявил никакого малейшего желания признать своим великосветским и полнокровным Братом совсем ещё недавнего, первого президента Французской республики, и, недвусмысленно, оснастил содержание своей дипломатической депеши лишь формальными признаками дежурного приличия и лёгкой учтивости. Русский Царь без энтузиазма воспринял состоявшуюся коронацию и восхождение на престол темпераментного властолюбца - Бонапарта 3.

Бывший гамский узник бережно и трепетно хранил в своём арсенале: 44 года мятежной жизни, средний рост, неплохую пропорцию телосложения, выразительные красивые глаза, темную волнистую шевелюру, и, подобно сказочному персонажу, отличительные тараканьи усики, придающие восхитительный шарм изумительной козлиной бородке. Нет, в то эпохальное время Шарль Луи нисколько не выглядел смешным. Напротив, он казался этаким экстравагантным брутальным гренадером, безжалостно томившим юные впечатлительные сердца многих и многих очаровательных поклонниц.

Но всё же - жребий состоялся. В конце текущего месяца, последний император Франции окончательно определился с выбором и заключил свой непогрешимый союз с графиней Евгенией де Монтихо.

Будучи на восемнадцать лет моложе своего благоверного супруга, испанка по происхождению и красавица по воле Божьей - императрица Мария – Евгения явила собой

редчайшую изысканность в светских туалетах и отменный гардеробный вкус, что позволило ей безо всякого труда и усилий освоить роль заслуженной фаворитки в тонком законодательстве моды по всей завистливой Европе на долгие и долгие годы.

Ах, господа, именно в этом была, есть, а, надеюсь, и будет, вся замечательная сущность обворожительной капризной Франции.

Любитель фигурного катания на коньках Шарль Луи Наполеон 3 навсегда заворожил этой стильной необычной адреналиновой страстью свою милую сердцу супругу. Уже через пару недель после свадьбы, Её Величество Мария-Евгения , под одобрительное рукоплескание и восторженные возгласы окружающей свиты, делала первые робкие шаги на стальных лезвиях по доброму искристому льду Булонского лесного зеркала.

Увы и ах, дорогие мои, хотел бы, да не могу, не могу провести вас мимо, провести вас губительной стороной равнодушия и предательского безразличия, - мимо изначально грешных, но упоительных и страстных, сладких и волнительных, игристых, как вина Бургундии, однако, чистых и исконно французских проявлений кристальной любви.

Год спустя, примерно в такое же самое время, счастливая императорская чета, весело и кружась, парила над хрустальным покрывалом изумлённого озера.

Вечером, в резиденции, после умеренного лёгкого ужина, сопряженного с восхитительным ароматом вина, по завершении ванных процедур и приготовлений ко сну, супруги тихо уединились в одном из каминных залов огромного холодного дворца.

- Ты сегодня была неотразима, милая. Браво! – восторженно молвил счастливый монарх, нежно целуя ручку своей благоверной суженой.

- Дорогой, сегодня я надеялась получить подобную оценку немного позже и совершенно при иных обстоятельствах, - с улыбкой и тонким сарказмом заметила очаровательная императрица.

Её обворожительный ласковый взор алым цветом пылал в ярких отблесках каминных изразцов, источал страсть невиданную, трепетную, жаждущую скорой и сильной любви. Малые попытки самообладания постепенно таяли, становились всё более тщетными и совершенно ненужными, пустыми.

- Ой, ля-ля, радость моя, ой, ля-ля! – радостно воскликнул Шарль Луи, громко хлопнул в ладоши и с покорностью восточного раба рухнул на колени перед своей любимой юной волшебницей.

Несколько сладких минут он целовал её стройные ножки: колени, выше колен, ещё выше, и, наконец, легко и мужественно подхватив на руки свою возлюбленную императрицу, понёс Ее Величество в широкую спальную комнату, где с трепетом уложил возбужденное сердечко в царственное ложе под сенью золотистого персидского балдахина.

Лёгкие, воздушные касания известными императорскими усиками пикантных зон Марии-Евгении подвигали упругие бёдра молодости в противоположные стороны, ласково открывая дорогу горячим и страстным поцелуям волнительного кавалера.

Постепенно поцелуи достигли своего заветного укромного места и, меняя свою амплитуду и направления, вызвали великое множество «ОХов» и « АХов» со стороны наипрекраснейшей половины человечества. Отрадно заметить, мой уважаемый визави, что именно так и поступают всегда настоящие мужчины по отношению к своим возлюбленным, однако, при этом, они никогда не распространяются о своих романтических историях среди вездесущих посторонних глаз и ушей.

Милые, хрупкие руки испанской графини нежно ласкали слегка посеребрённую волнистую шевелюру императора Наполеона 3.

«ОХи» и «АХи», словно ночные мотыльки, истово порхали по всей роскошной комнате, множились и, вырываясь наружу, сладким эхом неслись по всей влюблённой планете. Они слышались повсюду: и в Букингемском дворце, и в покоях султана Меджида, и в Зимнем дворце русского Медведя, и в плотных американских вигвамах, и в лёгких шатрах африканских пустынь, и в ничтожных хижинах солнечной Австралии, и на узких улочках Мюнхена и Амстердама, и среди темных, спящих каналов изящной Венеции, и в строгой китайской императорской резиденции, и во дворце императора самураев – везде, искренняя любовь лёгким и воздушным эхом созывалась с любовью незнакомой, встречной, приятной и искренней.

Мир наслаждался, и, по прошествии определённого времени, степенно утихал.

Стоит отметить, дорогие мои, что в нынешние скудные времена всё решительным образом измельчало, потускнело и изменилось Никто (за редким исключением) не отягощает себя искомыми усиками и пышными бакенбардами. А ведь это определённо напрасно. Сегодня, лишь мудрые басурмане и редкие православные староверы сохранили себя в необходимом мужском всеоружии и полной гармоничной готовности к столь умелому любовному ремеслу - всеобъемлющему наслаждению жизни…Мда-с.)

Через пару часов сладострастий и обоюдного блаженства наиглавнейшая чета Франции

отдыхала.

- Помнится, милый, кто-то обещал мне сегодня озвучить ласкающие слух дифирамбы. Не припомнишь ли, дорогой, кто бы это мог быть?- с тихой спокойной иронией спросила императрица и поцеловала в губы своего любимого мужа.

- Ой, ля-ля, ангел мой, ты божественна! Да, дорогая, ты Афродита! Нет, ты лучше её! Несомненно лучше! Ты волшебница! Верю, и много искуснее, моя проказница, - быстро лепетал довольный блаженством сорокапятилетний император.

Они звонко рассмеялись, вновь крепко обнялись и поцеловались.

«ОХи» и «АХи» всё ещё кружились по синей планете, но уже несколько реже, а кое-где совсем затихали.

- Жить и жить бы вот так, дорогой, а ведь нет - скоро война? – неожиданно и уныло спросила супруга Мария-Евгения. – Что с нами будет, Господи?

- Дорогая, я не Бог, но с уверенностью могу укрепить твои самые томные мысли грядущей победой! Всё будет хорошо! Я отомщу варвару Николаю! Я покажу этому зарвавшемуся мужлану как поступают истинные императоры с дикими животными! Вместе с султаном и Её Величеством королевой Викторией мы сдерём шкуру с этого обезумевшего русского Медведя! – торжественно и смело заявил полный решимости Шарль Луи, судорожно направляя указательный палец правой руки прямо в потолок.

Мария-Евгения в тревоге задумалась, а невозмутимый Шарль Луи нацепил на свою кудрявую голову длинный шёлковый ночной колпак, отвернулся и сладко уснул.

 

И уже через месяц, император Франции Наполеон Бонапарт 3 в союзе с Англией объявил войну российскому престолу.

 

 

***

 

Первый канцлер Германской империи Отто Эдуард Леопольд фон Бисмарк родился 1 апреля 1815 года в Шёнхаузене.

Во времена своей буйной молодости будущий железный канцлер отличался нравом крутым и вспыльчивым, но, благодаря строгой пунктуальности самодовольных бюргеров, он ни разу не опоздал ни на одну из своих многочисленных отчаянных дуэлей. Всего их было двадцать семь. И все двадцать семь раз Господь Бог добросовестно охранял юную физиономию новоявленного сибарита от посягательств, и лишь единожды позволил удачливому сопернику храброго Бисмарка отметить его взволнованную розовую щеку небольшим дуэльным узором. И также однажды граф Отто Эдуард спасовал перед необычной дуэлью на сосисках, которую ему попытался навязать весьма прозорливый противник. Так в 1865 году учёный и лидер Прогрессистской партии Рудольф Вихров в своём докладе о финансировании военно-морского флота Пруссии в резком тоне упрекнул Бисмарка в непомерных расходах казны. Будущий князь воспринял подобное поведение профессора как личное оскорбление и, нисколько не раздумывая, отослал к нему своих добросовестных секундантов. Тут-то и предложил Рудольф Вирхов эти приснопамятные колбаски, одна из которых была заражена гельминтом трихинеллы, в то время смертельно-опасным для человека паразитом. Бисмарк от этого предложения отказался, а известный учёный, дабы тихо замять неприятную ситуацию для себя и общественности, написал Его Превосходительству письмо с самыми искренними извинениями… Но это было позже…

Пока же, двухметровый любитель хорошо выпить, плотно покушать и поиграть в карты смело и с лихвой брал от жизни всё, что по его разумению предназначалось ему свыше и, скажем – даже немного больше. Отчаянно предпринимая множество безуспешных попыток выстроить свою политическую карьеру, после смерти своей матери, несостоявшийся дипломат Отто Эдуард был всё-таки вынужден вернуться к родным пенатам и домашнему очагу для управления провинциальным хозяйством и текущими делами родительского поместья.

В 1847 году Бисмарк женился на Иоганне Фридерике Шарлотте Доротее Элеоноре фон Путткамер, которая была моложе своего новоиспечённого супруга на полных 9 лет и целых 10 суток. Она и приложила максимум своих невероятных усилий, мольбы и хлопот, чтобы, обладающий феноменальной памятью супруг состоялся не только как амурный вдохновитель, но и как великий политик современности. И здесь стоит отметить особо - карьера сложилась! Капризная Фортуна не могла не заметить столь бравого ловеласа и жертвенно пала в крепкие объятия неутомимого собирателя немецких земель. Так, незадолго до своей свадьбы, основатель Второго рейха и занял своё заветное депутатское кресло вновь образованного Соединённого ландтага прусского королевства.

После многотомных лет своего громкого депутатства, жёсткий и последовательный гонитель либералов Отто фон Бисмарк в 1859 году был назначен послом в Российскую Империю. Там он и попал под сильное влияние сурового климата, отменное лицемерие местных нравов похотливых элит и мудрое попечительство русского вице-канцлера Горчакова, которым вдохновенный прусский консерватор восхищался в глубине своей иноземной души и которого стойко недолюбливал там же одновременно.

Будучи страстным ценителем женского тела, вполне ещё брутальный Отто Эдуард Леопольд, живо увлёкся юной графиней Орловой- Трубецкой, годившейся прусскому послу разве что в милые прелестные дочери. Но это нисколько не останавливало влюблённых , а амурная страсть завсегда являлась живой, великой и крепкой. Их многочисленные романтические свидания всегда имели своё особенное и логичное завершение с редчайшим взаимным пониманием, с наинежнейшими поцелуями и не только с ними.

И всё бы «ничего» (русское слово с глубочайшим смыслом, которое навсегда полюбилось железному Бисмарку), но в один из прекрасных дней, в 1862 году, известная нам своими сладострастиями парочка, едва не утонула, во время купания на любвеобильном курорте Биаррица. Преградой же для их путешествия в мир иной послужила вовсе не ревнивая Фортуна, а внимательный смотритель маяка, который мужественно и своевременно спас от неминуемой гибели неосторожно воркующих в жестокой солёной воде. Ночью того же дня будущему графу Отто фон Бисмарку приснился сон, где в райских кущах, на пышном ковре из чудесных цветов, среди милого пения птиц и благовония трав, он волнительно увидел свою юную Катерину. Её молодое, полное бодрости и энергии тело, покрытое лёгким прозрачным покрывалом, алкало ласки и любви. Катерина была божественна. Она лежала на боку, не оборачиваясь, и, как бы манила своего милого любовника почти не заметным движением тонких пальцев. Одухотворённый кавалер сначала опустился на колени, затем он прилёг вплотную к спине, и с необычайной нежностью принялся целовать плечи своей всегда желанной и прелестной пассии. Закрыв глаза от блаженства, он ласкал ей шею, уши, массировал упругие груди и бёдра, и затем, они вместе слились в глубоком поцелуе и наслаждении. Однако, что-то не давало Бисмарку покоя, что-то необъяснимое больно тревожило душу посла, ограничивало её и сковывало. Трепетный любовник открыл глаза и в диком ужасе обнаружил, что целует он столетнюю бабку, безобразную и дряхлую, гадкую до основания и совершенного неприличия. Старуха оказалась беззубой, страдала косоглазием и бельмом, обилием неприятных родинок и волосатых бородавок, и безо всякого стеснения громко и звонко расхохоталась. « Неужели сама Смерть?» подумал Бисмарк и в ужасе бежал…

Проснувшись среди ночи в холодном поту, Отто фон Эдуард дал себе клятву: более никогда не изменять своей благочестивой супруге и хранить ей верность до конца своих долгих и трудных дней. Так всё и состоялось, однако, стоит отметить одну фразу, ту самую из многих, высказанных Бисмарком о России: «Никогда не верьте русским, ибо русские не верят даже самим себе!» Любил ли он Россию? Вряд ли! Однако, можно с уверенностью сказать, что железный канцлер уважал русского Медведя и не напрасно опасался его силы.

 

 

 

***.

 

 

 

Едва закончив свою увлекательную экскурсию в далёкий и всеми забытый архаичный период, незваный ночной посетитель загадочно поведал мне свою новую, полную совершенной иронии и чарующей своей искромётностью небылицу. Дескать, у нашей планеты существует абсолютно идентичный двойник, который незримо для нас крутится и влачится прямо за спиной огненного палящего Солнца, по той же самой орбите, что и Земля, но является совершенно невидимым для нашего взора и изучения. Там и происходят с идеальной точностью все аналогичные жизненные процессы и катаклизмы, те же самые что и на Земле, только на полгода раньше. То бишь, мы – земляне, и являемся неким зримым космическим последствием всего того, что и проистекает там, находясь за огромным светилом в более раннем историческом и возрастном эпизоде.

Далее следовало самое страшное, самое, пожалуй, невероятное повествование о моей личной участи. Так, проницательный, но малоубедительный полтергейст своим неизменным и менторским тоном довольно жестоко потребовал от меня совершенно невозможного – отказаться от систематического пьянства, взяться за ум и решительно заняться творчеством. А ввиду того, что дни мои сочтены, что днём ранее я уже умер на симметричной незримой планете, что жить мне осталось не более полугода, то к делу стоит приступить нисколько не мешкая и ничуть не раздумывая. Что настоящее своё творческое вдохновение я непременно получу, посетив некую могилку святой старицы преподобной Феодосии, которая находится на берегу реки Дон вблизи Белогорского монастыря. Так же непрошенный гость поведал мне о том, что самые счастливые дни моей земной жизни, будут днями её окончания и преподнесут мне самый дорогой подарок, о коем я никогда не догадывался , не задумывался и даже мечтать не мог.

Утром следующего дня, я был разбужен обыкновенно - привычным стальным скрипом издыхающих пружин своей полуразвалившейся кровати с давно поржавевшими элементами железных спинок. Солнечные лучи, пробивавшиеся через маленькое скромное оконце, радостно наполняли комнату, приветствовали её своим свежим дыханием и живым светом. Я судорожно огляделся и захохотал. «Надо же такому присниться! Чёрт знает что! Редкое безумие! Да, видимо я вчера сильно переусердствовал – с избытком принял на грудь лишнего алкоголя! Что только не померещится!» - подумал я и вновь залился громким, уже неприличным сатанинским смехом. Все мои вещи находились на своих обычных местах: блестящие туфли под койкой, брюки и носки – на полу, а рубашка – как и всегда, на спинке моего бедного облезлого стула. Всё это было обыденно, без изменений. Ощупав свои вещи, которые оказались сухими, я вновь убедился в том, что это был только кошмарный сон с признаками ничтожных извращённых галлюцинаций, пусть и наихудший изо всех снов когда-либо посещавших меня, но всё же это непременно был сон, который меня ни к чему не обязывает и вовсе не призывает. Несмотря на обилие спиртного, выпитого мною накануне, чувствовал я себя превосходно, словно родившись заново. Никакого похмельного состояния не было, а напротив, было даже слишком легко и весело. Умывшись и одевшись, я бодро прохаживался по комнате из угла в угол, строил некоторые планы грядущего распорядка дня, пока моему взору случайно не представился тот самый маленький гадкий диктофончик, которым я часто пользовался без всякого смысла и предубеждений. Отмотав запись в исходное состояние, я со счастливой миной включил звук.

Будто сражённый внезапной остановкой сердца, будто поражённый молнией или скошенный шальной пулей, я пошатнулся и обречённо рухнул на стул. Сомнений не было:

тот монотонный назидательнй голос, со сносной дикцией, без искажений и диффузий безжалостно повторял слово в слово всё то, что так бессердечно сказано было им накануне ночью. Невольные слёзы прокатились безропотно по моим щекам, а в горле появился неприятный ком, уничижительно душивший меня и гнетущий всю плоть. Долгое время я находился в своём самом унизительном состоянии, в самом разбитом и удручающем положении. Рассудок был временно потерян и почти разрушен. Наконец, я собрался с мыслями и вновь прослушал запись: что-то настораживало меня в ней, что-то было до боли знакомым. И я опознал! Я опознал голос ночного посетителя: это был мой голос, мой тембр, моя интонация…Как же я сразу не догадался об этом! Выходит ко мне приходил я сам, с той самой злополучной невидимой планеты, о которой мы не только ничего не знаем, но и не подозреваем о её существовании…Быть может ко мне являлась моя душа, покинувшая бренное тело в предыдущем отрезке времени? Так ли это?

Трудно было бы ответить на этот деликатный вопрос, мой уважаемый визави, не окажись со мною рядом давнего сподвижника и идейного соратника, всегда находящегося рядом в нужный момент и преданно заботившегося о моей всякой случайной прихоти. Это - самогон. Воистину надёжный товарищ, милый чревоугодник и чародей, который вполне справедливо и заслуженно был воспроизведён русским народом на столь высокую эликсирную должность.

 

Мой любезный, терпеливый читатель J), возможно, Вам ближе бокал шипящего ароматом вина? Нежные флюиды бодрящего кофе или душистый запахом, ласковый цейлонский чай? Быть может, приятный творожный бисквит или милые сердцу конфеты? А может, серый, пьянящий дурманом табачный дым? Что ж, дорогие мои J), это – дело вкуса, которым и стоит непременно воспользоваться. Во всяком случае, мадам или месье, я никоим образом не расстроюсь за своё одиночество, а буду непременно счастлив от того необычайного обстоятельства, что за чтением моего рассказа Вы будете находить себя вполне уютно и в достаточной степени комфортно. Вы имеете на это абсолютное право. Ведь Вы заплатили за это свои собственные деньги! Да, кстати, много ли нынче берут книготорговцы?.. Верно, Бога они совершенно не боятся ... Я бы сказал - откровенные атеисты…

Том первый

Монах

 

«…Но бьётся сердце, пухнут ноги…

Стремясь к далёкому огню,

Я как-нибудь споткнусь в дороге

И – сам себя не догоню»

 

В. Щировский 1929год

 

 

Глава первая

 

 

Эта история начиналась давным-давно. Зарождалась она под неспокойный стук первых английских омнибусов, под приятные, манящие и благоговейные иллюминации неоновых рекламных стеклярусов, под влиянием вдохновенных трудов огромного множества выдающихся творческих личностей. В этот год, когда Рихард Штраус создавал свою знаменитую «Соломею», а Клод Дебюсси наигрывал на фортепиано великолепное «Море»; когда Анри Руссо положил на холст «Голодного льва», а Пабло Пикассо «Акробата и молодого арлекина»; когда Эдуард Форстер писал роман « Куда боятся ступать ангелы», а Бернард Шоу набрасывал пьесу « Майор Барбара»; когда Аристид Майоль ваял из мрамора «Средиземное море», а Анри Матисс рисовал портрет своей супруги на этом самом Средиземном море, примерно в это ж время, авантюрист Ульянов накропал революционную доктрину« Две тактики», шарлатан Фрейд опубликовал « Три эссе по теории сексуальности», а великий Энштейн сформулировал известную поныне « Теорию относительности». Случилось это и многое другое в далёком 1905 году от Рождества Христова.

. Зима в Российской империи выдалась обычной: лютой по своему естественному обыкновению, коварной по своей сути во всех её проявлениях и безграничной во времени и в пространстве. Ещё не высохли людские слёзы по невинно убиенным в Кровавое Воскресенье на площадях Санкт-Петербурга, ещё читали молитвы в Господних храмах о здравии получивших ранения и увечья, как незримо для многих, ещё живущих и на что-то надеющихся, начинался тот самый решительный крах – крах России - медленное и тотальное разрушение величайшей из всех империй на этой удивительной терпеливой планете. Миллионы нищих с открытой ненавистью и злобой проклинали самодержавие и вопрошали к возмездию, ибо Государь император презрел свой народ столь явственно и откровенно, что преступил все законы не только земные, но и божие!

Несмотря на Март месяц, морозы нисколько не ослабевали, а напротив, ещё более усиливались и раздражали всякого измученного обывателя, трепетно жаждущего летнего тепла и буйства природных красок. В такую нелёгкую пору мало кто мог отчаяться в совершении каких-либо деловых путешествий на сколь-нибудь значительное расстояние без особенного для себя повода или отсутствия на то великой нужды. Ведь за подобную нелепую дерзость платили многие, очень дорого, а, бывало, и самой жизнью.

Омельян Аивич Хребто как раз и являлся тем самым редкостным экспонатом, которому и надлежало одолеть весьма трудный маршрут в пятьсот вёрст с помощью провидения божьего, по стечению сложившихся обстоятельств, не только самостоятельно, но и со своими чадами, женой и даже кое-каким мелким непорочно нажитым и приобретённым имуществом. Крестьянская семья переезжала из Харьковской губернии в Воронежскую.

Отмена крепостного права в России в 1861 году императором Александром 2 явила собой не только, важную, безусловно-необходимую, и новую эпоху в становлении основополагающих свобод в обществе, но и послужила скорбным проводником мало предсказуемых результатов данной запоздалой реформы.

Уже к началу века двадцатого, трудолюбивому крестьянству явно не хватало земель для ведения своего небольшого хозяйства, для физического содержания своих многодетных и нищих семейств. Неурожаи и голод – вечные спутники невинных крестьянских душ часто и злонамеренно опустошали не только малые хутора, деревни и сёла, но даже целые отдельные волости. Справедливое недовольство и возмущение утвердившимся порядком вещей постепенно бурлило и возрастало. Конечно, многие пытались найти более-менее приемлемый выход из сложившейся ситуации самостоятельно и по своему неприхотливому, но иногда удачному умозаключению, ковали собственными руками свой безутешный и незатейливый жребий.

Так и наш персонаж, Омельян Аивич, младший из восьми братьев Хребто, получивший от своих старших родичей достаточную денежную компенсацию за долю от родительского наследства и, приобщивший к делу прежде накопленные сбережения и ресурсы, твёрдо решился на переезд в соседнюю губернию. Он загодя, ещё в предыдущем году, посетил Воронежскую глубинку, где и отметил своим пристальным взором великолепные плодородные чернозёмы, обилие малых рек и озёр, дивное благовоние лесов и чудных рощиц, одним словом - всё то, что так мило и гармонично живописало близ небольшой слободы под старинным русским названием Россошь. Тогда в ней проживало порядка десяти тысяч мужских душ согласно последней пресловутой и совсем не точной переписи населения. К тому времени Россошь уже имела железнодорожную магистраль, и являла собой чарующе упоительный островок развития, грёз и инвестиций. В общем, дорогие мои, всё увиденное любопытным и проницательным взглядом нашего героя ему понравилось, и он нисколько не обременил себя мучительным ожиданием для заключения важных и ответственных сделок.

Выгодно приобретя полторы сотни десятин наилучшей воронежской земли с двумя ветхими избушками всего в пятнадцати верстах от известной теперь уже слободы, шустрый и вездесущий Омельян Аивич, также, вполне удачно и прозорливо, прикупил небольшое домовладение с сараями и мастерской в самом сердце Россоши, неподалёку от строящегося, но замечательного железнодорожного вокзала. А было нашему герою в ту давнюю и позабытую пору всего 42 года отроду.

Это был невысокий коренастый мужчина, крепкого телосложения, с удивительно круглой кудрявой головой, неимоверно чистыми синими глазами и маленьким стыдливым носом, едва выглядывавшим из-за тучных усов, которые почти затерялись в косматой, взъерошенной бороде. Его хозяйка, Гликерия Васильевна, была напротив, женщиной высокой и худощавой, с удлинённым овалом бледного лица, на котором в тягостном спокойствии и терпении расположились самые обычные русскому человеку глаза, нос и рот. Никаких особенных и исключительных признаков она не имела ни с рождения и ни вовсе, за исключением того ничтожного обстоятельства, что была выше своего трудолюбивого мужа на добрую половину английского фута и моложе его на полных восемь лет.

Их дети, мальчик и девочка, четырнадцати и тринадцати лет соответственно, являлись точными копиями своих родителей. Господь Бог нисколько не удосужился на какие-нибудь весомые изменения или креативные новаторства, а, напротив, проявив определённый консерватизм, сдержанность и строгость во вкусах по отношению к своим верующим подопечным, непогрешимо составил столь юных чад скрупулёзным подобием к прежним своим догматичным лекалам, быть может и не совсем удачным, но всё ещё в полной мере гуманным, актуальным и не лишённым определённого семейного смысла. Бойкий Алекандр был в отца, а послушная и усидчивая Маша – в маму. Здесь я нимало не погрешил против истины, ибо - бес никак не мог подсунуть Богу свои незатейливые шаблоны, так как подобные лики можно всегда увидеть живо изображёнными на всех православных иконах, во всех святых храмах. В общем, семья – как семья, ничего необычного в которой не наблюдалось ни мною, ни прочими осторожными и пристальными взглядами.

Холодный день, пошатываясь от усталости, готовился к желанному и долгому сну, где всё сущее и суматошное обретало вселенский покой и природное равновесие.

Смеркалось... Сухо скрипел сердитый снег. Скупой сердоликовый солнечный свет, сверкая, спускался со стеклянных сосулек слабыми сакральными сиреневыми струями. Слегка серебрились седые слюдяные сугробы. Суета скоро сворачивалась. Стихало.

Двое саней, запряжённых парами гнедых лошадей, друг за другом плавно подъезжали к постоялому двору. Добротный по местным меркам двор принадлежал некоему Тихону Трапезникову, а до этого – отцу Тихона – Еремею, который и вложил удачно все свои деньги, презентованные ему в благодарность князем Шубиным за спасение собственной благородной души в одной из многочисленных крымских баталий. Раздался громкий лай собаки и из ворот вышел хозяин, мужчина крепкого телосложения.

-Молчать, Азар! Вот сволочь-то ещё завелась какая! – грозно рявкнул мужик на преданного большого кобеля, пнул его валенком в рёбра и добродушно добавил, учтиво наклоняясь и обращаясь к путникам: « Милости просим к нашему огоньку, вечер добрый, уважаемые».

- Добрый…Куда сани загнать изволите? – устало ответил и спросил Омельян.

- Дак за это не извольте и беспокоиться, сударь, - забормотал хозяин заведения, - Это мы сами всё справим в лучшем так сказать виде, и закричал: « Стёпка! Чёрт тебя подери! А ну живо сюда!»

Из дома тут же выскочил смуглый парень лет семнадцати от рождения и подбежал к отцу: « Чего изволите, тятенька?»

- Сани - во двор, лошадей - в конюшню, попоить, покормить, - скомандовал Тихон и, любезно обращаясь к путникам, добавил: « Так ли, гости дорогие? Может ещё какие надобности произвести желаете?»

- Нам бы отужинать чего попроще горяченького с дороги-то, комнатку кой-какую к ночлегу, да более, пожалуй, что ничего и не нужно… Сколь же с нас к уплате будет положено? Сразу бы ознакомиться и не мешало совсем, - деловито произнёс Омельян Аивич.

- Полно вам беспокоиться, уважаемый! Не обидим! Такого у нас никак не заведено!

Лишнего и Сам Господь Бог не взыщет! А мы-то – куда уж нам, и у Него, и у всех на виду, в натуральном, как говорится, обозрении находимся! Нам лишний грех никак не кстати. И так, небось, нацепляли на себя всякой богомерзости, как собака блох. Рублик положите – им в самый раз и обойдёмся, вполне достаточно будет, - деликатно и по-хозяйски отвечал Тихон.

- Что ж, по рукам, душа добрая, - кратко выдал глава странствующего семейства, и все вместе дружно направились в избу.

Главное сооружение постоялого двора представляло собой добротную одноэтажную деревянную конструкцию обычной избы с перпендикулярной пристройкой к ней для проживания всевозможного рода путников. Дом состоял из кухни, столовой, ряда подсобных каморок различного назначения, а так же двух жилых комнат, в коих и располагалось всё многодетное семейство владельца: сам Тихон, его супруга Варвара и их шестеро детей, старшими из которых были Анна – девушка восемнадцати лет отроду, и Стёпка, с коим внимательный читатель уже имел некую скоротечную возможность для общего представления и попутного знакомства. В пристройке же находилось три отдельные комнаты, образовавшие свой несокрушимый союз вокруг огромной каменной печи, надёжно согревающей своих постояльцев даже в самые лютые морозы.

На ужин гостям были поданы постные щи с фасолью, вареный картофель в мундирах, мелкая отварная рыбёшка из местной речки, четверть ржаного каравая и чай с липовым сбором и земляничным вареньем. Трижды осенив себя крестом, Омельян Аивич подвинулся к столу, и всё его семейство тут же покорно последовало его примеру.

Хотя трапеза состоялась вполне скорой и даже немного скучной, но случилась она и весьма удачной, где все остались сыты и довольны своим существующим положением дел. Владелец двора лишних вопросов не задавал, чем вызвал определённую симпатию, доверие и спокойствие у путников.

Вскоре, освободившаяся хозяйка постоялого двора провела семейство Хребто по узкому тёмному коридору в гостевую пристройку, где и определила постояльцев в просторную комнату с двумя дубовыми кроватями, шкафчиком и керосиновой лампой, стоявшей в тихом и обаятельном мерцании посередине небольшого крепкого стола. Мать с дочерью расположились на одной кровати, а отец и сын – на другой. Погасив лампу, вся семья, измученная длительным переездом, сладко заснула.

А пока путники спят, мой милый дорогой читатель, пока на тёмном небе готовятся к своему выступлению искристые звезды, а хрустальный месяц покачивается во млеющей молочной дымке, я поведаю вам тот, казалось бы незначительный нюанс, о котором не стоило бы забывать всякому бдительному путнику ни в том далёком минувшем периоде, ни в нынешнее неспокойное время.

Как я уже описывал ранее, Омельяну пришлось по душе отсутствие лишних вопросов со стороны хозяина постоялого двора, а причины этому удовлетворению находились весьма и весьма высокие. В некоторых уездах нечистые на руку владельцы подобных заведений нередко состоялись в сговоре с местными бандами и грабителями. Они выпытывали у доверчивых постояльцев маршрут, а зачастую и цель поездки. Разузнав подробное положение дел и состояние своего посетителя, нечистые на руку дельцы, сообщали через посредников всю интересующую информацию разбойникам, а те уже в свою очередь, заранее и основательнее готовились к неизбежному нападению. Доказать же какую-либо их совместную преступную связь или сговор было крайне затруднительно и почти невозможно. Омельян Аивич был мужиком умным и когда подобные вопросы задавались ему как бы невзначай, он всегда указывал на совершенно иное направление своего пути, сетовал на унизительную бедность своего семейства и о своём твёрдом намерении скоро уйти в монастырь.

Подобная шайка разбойников существовала и здесь, в селе Попасном, но в сговоре она состояла с другим придорожным заведением, владельцем которого был рыжий щербатый мужичонка – Аркаша Коломойский. Бандиты не раз пытались завлечь к себе и Тихона, однако, на каждое своё деловое предложение о взаимовыгоде получали решительный и твёрдый отказ. Всякого, осмелившегося на подобное дерзновение разбойника, Тихон бил нещадно и долго, но при этом никогда не жаловался на оных властям, не доносил на них и с Богом отпускал каждого свежеизувеченного им преступника на все четыре стороны. Так или иначе, но Тихон заслужил уважительное отношение всяких разномастных отщепенцев как к себе, так и ко всей своей трудолюбивой семье Уже несколько лет с крамольным бизнеспроектом к нему лично никто не обращался, не тревожил его, а, завидев даже случайно на улице, сторонился Тихона и кланялся ему.

Зимой мраку труднее бороться со светом, нежели в жаркие летние месяцы, ибо шикарное белоснежное покрывало хранит в себе не только известную холодную суровость, но и различные благородные устремления. Так снег благоговейно охраняет и согревает всякое озимое или многолетнее семя, оставленное заботой человека или щедростью самой матушки природы для соучастия милости божьей в нём и проявлении новой жизни. Снег, бережно собирая и накапливая в себе все самые лучшие, самые яркие лучи дневного солнца, всегда охотно отпускает своих обретённых пленников на свободу в тёмные, в жуткие, в наиболее мрачные ночные сгустки, где неизменно пополняет своим светлым присутствием затаившиеся в обороне силы утреннего света и благоденствия.

Едва ночь начала готовиться к своему очередному отступлению, как во дворе Тихона Трапезникова отдохнувшие постояльцы снова запрягли лошадей к своему долгодневному странствию. Омельян Аивич вместе с сыном досконально проверили надлежащее снаряжение и упряжь, пристально оглядели все подковы своих гнедых, остались вполне довольны и вскоре вернулись в избу.

Рассчитавшись с Трапезниковым и доплатив за завтрак и кой-какую дорожную провизию, семья Хребто вновь собралась в столовой вокруг дымящегося самовара и огромной сковороды жареного картофеля. Основательно подкрепившись, немного посидев на скамье перед предстоящей долгой дорогой, осенив себя и семью знамением, поблагодарив хозяев за гостеприимство, Омельян Аивич оставил постоялый двор и скрылся со своей паствой за близким и мутным горизонтом наступающего утра.

 

***

Так или иначе, но на четырнадцатый день своего мучительного странствия семейство Хребто в полном составе и благополучном здравии наконец-то прибыло в слободу Россошь, в то самое небольшое домовладение, которое и было заранее приобретено заботливым главой семейства, одобрено нотариальной конторой и закреплено надлежащим юридическим документом. Путников встретил худощавый невысокий старик, бывший бравый рубака и донской казак Семён Страхов. Всю свою беспокойную жизнь Страхов только и занимался тем, что участвовал во всех кровавых баталиях за Веру, Царя, и Отечество. Несмотря на многие ранения и контузии, Господь Бог зачем-то всё же сохранил жизнь полному георгиевскому кавалеру (Страхов часто сам задумывался над этим вопросом – зачем? и не находил на него ответа), а вот всех его трёх сыновей быстро призвал к себе в Небесную канцелярию одного за другим в течении какой-нибудь пары лет. Стройные, кудрявые, красивые – все они пали смертью храбрых в боях с неприятелем, не успев обзавестись ни своим потомством, ни даже семьёй. Мать их, супруга старика, не пережив такого нервного потрясения скончалась много лет назад в один из самых светлых пасхальных солнечных дней прямо на ступеньках божьего храма. Женщина приняла скорую смерть от удара. - Ну вот мы и дома, славься, Господи, во веки вечные! – слезая с саней и крестясь, молвил Омельян Аивич и добавил: « Здравствуй, Семён Матвеич! Заждался, небось?» - Да есть маленько, - пробормотал в улыбке совершенно седой старичок, учтиво потрясая своею длинной белой бородой. – Ждал, конечно, молился. Куды ж мне без вас?! А нынче и во сне вас зрением наблюдал…Стало быть в руку сон зашёл…А тут возьми и радость-то приключилась. Здравствуй, здравствуй дорогой Омельян Аивич; здравствуй, хозяюшка, и, детоньки, здравствуйте. Как говорится, добро пожаловать ко своему гнезду! Семён Матвеевич был человеком совершенно неграмотным, однако, он знал несколько различных иностранных слов, услышанных им и заученных наизусть ещё на службе, в точности понимал смысл оных и верный перевод, только употреблял он эти слова крайне редко и неохотно, боясь получить для себя какое-нибудь нехорошее смешное прозвище среди знакомых ему людей. Возраста своего он не помнил и выглядел как совершенный долгожитель, но всё ещё достаточно бойкий и способный к рациональному мышлению по хозяйству и прочим поручениям. Летом он нанимался где-нибудь в пастухи за единственное пропитание и ночлег, а зимой плёл корзины у кого-либо крестьянского обывателя, ходил в лес за дровами и занимался всякими житейскими услугами, равно как и летом - за тот же самый неказистый кров и кусок чёрного хлеба. Имея массу героических заслуг перед отечеством, старик имел возможность обратиться напрямую к Государю Императору с какой-либо просьбой к содействию или за определённой милостью, но никогда даже не задумывался об этом и не роптал. За всё трудное время баталий и войн, старик приобрёл не только уйму ранений и контузий, но и самые необходимые чувства и навыки опытного человека. Правильная подозрительность, осторожность, смелость, честность, терпение, смекалка, усердие, аккуратность и ответственность – всё это прельщало многих работодателей, а потому Семён Матвеевич не только не искал работу, а всевозможные предложения зачастую сами разыскивали старика и становились к нему в приличную очередь. Омельян Аивич, услышав о таком сердобольном работнике, загодя отыскал его, как-то уговорил Страхова и принял его к себе в наём на твёрдый оклад и взял старика под свою заботливую опеку и попечительство. Хребто относился к нему уважительно, почти как к родному отцу, и довольный страдалец отвечал на это самой наилучшей взаимностью. Недопонимания и разногласий между ними не случалось никогда. Так и остался Семён Матвеевич за главного на вверенном ему посту – караулить и охранять порученное хозяйство с самого прошлого лета. Изба была добротно натоплена и чистейшим образом убрана, чем вызвала самые добрые и тёплые чувства со стороны прибывших хозяев. Вскоре всё в доме закипело, забурлило, пропиталось самыми необходимыми запахами семейного очага и жизнь повернула на себя абсолютной иной уклад, новый ритм стараний и действий. Характерная деловая особенность Омельяна Аивича позволяла ему без особенных усилий изучить столярный спрос в слободе и её округе. И как только дружные, неугомонные и озорные солнечные лучи добрались до поверхности почвы, поцеловали её и согрели своей любовью, как только появилась практическая возможность передвижения гужевому транспорту, предприимчивый глава семейства с завидным энтузиазмом сразу же взялся за воплощение своих давно продуманных планов. Полторы сотни десятин лучшего чернозёма, которые были приобретены Омельяном Аивичем в пятнадцати верстах от Россоши, были выгодно сданы им в аренду в обмен на пшеницу, ячмень и овёс. Две избушки, находящиеся рядом с полем получили наконец свой законный статус и название – хутор Плотницкий. В одной из них и поселилась семья Хребто, а в другой расположилась семья Ратниковых, работников нанятых Омельяном Аивичем. Слободское домовладение было преобразовано в некий офис для получения заказов и выдачи произведённых товаров. Там на своём посту всегда находился Семён Матвеевич. Семья Ратниковых ранее проживала в Россоши и снимала комнату в доме, находившемся по соседству с домовладением Хребто. Сам Ратников Игорь Иванович был высочайшего класса мастером по изготовлению удивительных резных наличников на окна, а жена его, Наталья Ивановна, так же занималась столярным ремеслом и делала не только добротные рамы для портретов, но и великолепные обрамления к иконам. Их единственная дочь, Татьяна - была девушка пятнадцати лет, о которой совершенно необходимо и разумно высказаться гораздо подробнее, нежели об иных героях повествования. Стройная, восхитительная, удивительного, нежного телосложения – она представляла собой истинное сочетание божества и человеческой плоти. Не было и, возможно, никогда уже и не будет на нашей замечательной планете такого изящного, изумительного, волшебного совершенства, достигнутого за многие тысячелетия гармоничным союзом высших сил и природного вдохновения. Тонкие, шёлковые русые волосы, заплетённые в небольшую косу, чистые бездонные лазоревые искрящиеся глаза, поглотившие и выплёскивающие из себя в мир безграничное бирюзовое русское небо, маковые губы, выражающие кротость и благонравие – всё это – есть лишь самая незначительная, самая маленькая толика того, что помогло бы составить гениальному художнику хотя бы приблизительный портрет поистине любимого Богом ангела. Всякий увидевший её хоть единожды, пусть хотя бы случайно и мимолётно, пусть даже издали, мог вполне и с великим основанием посчитать свою жизнь вполне удавшейся, исчерпанной и благополучно завершённой. Ведь видеть воочию живого ангела представляется особенностью крайне редкой, совсем не реальной и почти фантастической. Это всё равно, что поймать сказочную Жар-птицу, посетить Изумрудный город, лицезреть иные далёкие миры, созданные во Вселенной или ещё удивительнее того – безнаказанно критиковать существующий воровской и бандитский российский режим без всякого для себя рода гонений или ущерба. Нет и не будет таких красок в арсенале любого, самого маститого, богатого и одарённого живописца, чтобы надлежащим образом отразить всю прелесть и всю божественность этого юного ангельского очарования, столь скупо и бессердечно представленного мною на обозрение терпеливому и взысканному читателю. Говорят, что боги всесильны пока о них помнят… Так или иначе, но конкуренция между богами за умы человеческие существовала издревле, не утихает она и ныне. Ревнивица Афродита, дабы не стать посрамлённой и смешной в лице человечества и всех девяти дочерей Мнемосины, решилась на самое тяжкое, самое скверное и коварное, самое отвратительное и отчаянное безумство - прокляла свою ещё не родившуюся соперницу Татьяну прямо в материнском лоне: девочка появилась на свет божий слепой с самого своего рождения. Однако, как только стало известно обо всём этом на божественном Геликоне, все девять сестер: Каллиопа, Евтерпа, Мельпомена, Полигимия, Терпсихора, Клио, Урания, Талия и в особенности Эрато – все они дружно отвернулись от безумной супруги Гефеста и перестали напоминать о ней всем вдохновлённым представителям искусства.

Но, несмотря ни на что, ребёнок рос и хорошел день ото дня. Каждую минуту, каждое мгновенье Татьяна становилась всё краше и краше, всё прелестнее и прелестней, и уже к пятнадцати годам ею восхищались все жители слободы и округи. О ней слагались легенды и песни. Сочинялись и пересказывались всевозможные истории и небылицы, и всякий губернский чиновник, посещавший на тот момент Россошь по долгу службы, считал своим первым и наиглавнейшим делом увидеть местную красавицу и восхититься ею. Многие считали девочку святой и ставили самые дорогие свечи о её выздоровлении в господних храмах. Однако, такая популярность нисколько не радовала родителей девочки, напротив, они истово остерегались излишнего внимания и дурного глаза, а потому с нескрываемой радостью и желанием охотно согласились на деловое предложение Омельяна Аивича переехать на хутор - там спокойнее. Старику Срахову строжайше рекомендовалось вводить в заблуждение всякого любознательного обывателя и на назойливые вопросы « Куда подевалась семья Ратниковых?» отвечать уверенно и не колеблясь, мол: «Отправились по святым местам для излечения». Семён Матвеевич довольно быстро освоился с новой ролью, что даже сам уверовал в эту легенду и для пущей правдоподобности стал осенять себя крестным знамением, если чувствовал, что кто-то к его словам относится несколько настороженно и подозрительно. « Истинный крест! Святая правда! Мне-то какой умысел придумывать?» - говорил Страхов искренне и убедительно. Вскоре по слободе пошли удивительные слухи, что кто-то из местных богомольцев видел Татьяну в землях Палестины, молящуюся у гроба Господня. Иные толки утверждали, что видели всю семью в полном составе рядом со стенами Афонского монастыря, но так или иначе – люди поверили в это, и изредка заходили к Страхову разузнать: « Скоро ли воротятся Ратниковы?», на что старик с неизменным удовольствием отвечал: « Один Бог ведает… Да и кто же со святых мест обратно повернётся в нашу тьму-таракань? Это разве безумец только и то исключается… Там ведь даже и дураку завсегда выгодней будет: и по климату, так сказать, и по милости. Сиди себе круглый год на солнышке, протягивай руку подальше ото всех, да молись дюжее остальных – всего и забот-то!». А между тем, жизнь на хуторе закипела и забурлила самым наилучшим способом.

Первым  делом Омельян Аивич заменил на окнах наличники  в здании слободской управы, презентовал их без всякой оплаты – в качестве наглядных экспонатов  работы своей  артели и для  наилучшей рекламы предприятия. Цель была скоро достигнута и заказы потянулись  к нему со всех сторон.  Были наняты ещё два столяра: отец и сын Бугаевы – оба Иваны. Они вместе с хозяином принимали различные заявки, снимали  размеры, занимались  черновой подготовкой материала для изделий, а так же  доставляли  исполненные работы к месту заказчика, и, если требовалась какая-либо установка оных,  осуществляли её в исключительном и безупречном виде.

 

 

                                                                       * * *


Весна… Пожалуй и  нет на свете такого удивительного времени года, которое было бы милее и сладостнее всякому живому организму. Что уж тут говорить о человеке, когда самая мелкая и ничтожная божия тварь просыпается от холодного и мрачного сна, расправляет свои лёгкие крылышки и, радуясь свету, летит навстречу ласковому солнцу и долгожданному теплу. Каждый обыватель, отринув от своего тела тяжкие зимние вериги и бренные лохмотья, чувствует себя намного свободнее и почти невесомо. Кажется – вот-вот, ещё чуть-чуть и ты полетишь - будешь парить  над самою землёю, над её цветущими бархатными  полями, изумрудными дубравами и бирюзовыми реками…А если с Вами случится любовь?! Если это наивысшее божественное чувство заполонит полностью Ваш разум, Ваше сердце и Вашу душу?! Разве сможете Вы спокойно вздремнуть,  хотя бы на миг отречься от своего предмета обожания?! Нет! Никогда,  ни за что и ничем влюблённый человек не сможет потеснить свой желанный образ, навсегда поселившийся в его рассудке и нежно взлелеянный им! Муки любви святы! Они не идут ни в какое сравнение с иными муками, которые наше человечество покорно и неизменно испытывает на себе с самого своего зарождения. Трепет любви безграничен и неистов. Он не может оставить в покое  даже самое каменное, самое заледенелое и равнодушное сердце. Никто не сможет устоять  перед меткой стрелой Амура, пущенной им прямо в самую светлую суть человеческой плоти. Любой отважный богатырь, любой коварный злодей или в совершенстве изощрённый мошенник – все они падали ниц перед своею предначертанной Господом  юдолью, сражённые наповал этой божественной силой любви. Боль и трепет, вызываемые высоким чарующим чувством, начисто лишают рассудка даже самого умного и  гениального человека. Все томные злободневные мысли и нужды непременно отойдут на задний план, уступая достойное, главное место – месту святой любви. То, что вчера ещё казалось обыденным и скучным, неприметным и безликим, сегодня обязательно объявится в новом лучезарном свете - будет выглядеть притягательным,  исключительным и совершенным. Нет на земле напитка более  живительного, чем любовь. Сколько страданий готов преодолеть ради неё  человек, сколько преград готов порушить ради неё вкусивший этот волшебный нектар! А потому – нет во вселенной более несчастного и ничтожного существа, чем то,  которое не изведало на себе силы любви, бремени её непомерных тягот! А что же может быть прекрасней первой и юной любви? Да, дорогие мои, нет и не будет  ничего на земле прекраснее и удивительнее , чем  только что народившееся кристальное божественное чувство.
Случилось оно и в нашем рассказе, объявившись на хуторе Плотницком в самое окончание уходящей весны и поселившись в юном сердце молодого Алекандра, сына Омельяна Аивича.

Семья Ратниковых, перебравшаяся на хутор из слободы, чувствовала себя вполне удовлетворённой. Они имели стабильный доход от своего труда, небольшое поместье с садом и огородом, необходимую домашнюю утварь и живность и, самое главное  – неимоверное спокойствие, то райское уединение, в коем никто не сможет потревожить их любимую дочь своим чрезмерным и пристальным вниманием. Так день за днём  Игорь Иванович со своей супругой мастерили всевозможные рамы, ставни и наличники, а милая Таня на ощупь плела либо лапти к продаже,  либо какой-нибудь конопляную верёвку или шпагат. Вся семья находилась при деле ежедневно от зари и до сумерек. Мой драгоценный читатель уже наверняка догадался и определил, какая зазноба ранила юное сердце Алекандра. Да-да, Вы не ошиблись, мадам или месье, эта девушка и есть та самая Татьяна, которую вездесущие россошанские богомольцы умудрились повстречать одномоментно и у стен древней Эллады и в страдальческих землях знойной Палестины.

           

           

 

 

 

Продолжение следует....

1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 Рейтинг 0.00 [0 Голоса (ов)]
Добавить комментарий

Авторизуйтесь при помощи соцсетей

   


Статусы

  • Пользователей на сайте: 0
  • Пользователей не на сайте: 21
  • Гостей: 232

Кто на сайте