• Николай Михайлович Карамзин: Эстетика есть наука вкуса.

Рассказ
Филипп Филиппович

 

Автор

Филипп Филиппович

«Не грезь, читатель, о покое –
У нас случается такое!..»

* * *

Суховатый косматый мужчина (лет семидесяти с небольшим отроду) брезгливо отшвырнул своей лакированной бамбуковой тростью пустую жестяную банку из-под консервов, коими так повсеместно и без всякой на то насущной необходимости щедро усеяны все захолустные районы пока ещё вполне узнаваемой северной столицы.

— Развели всякую подлость, сволочи! — злобно пробормотал путник себе под нос и, напирая десницей на бронзовый набалдашник, нервно двинулся дальше. Банка обидчиво загремела, но всё же повиновалась данному силовому принуждению, и, неохотно чертыхаясь, перекатилась на другую сторону побитого равнодушием и временем столетнего тротуара.

Несмотря на современную эпоху и жалкую действительность, старик живо являл собой ту небольшую когорту истинных апологетов ретроградства и консерватизма, тех, кто ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах никогда не уступит над собой даже малейшего руководства чувствам совести и гуманизма или, хуже того,  действиям сострадания и милосердия. Подобные люди существуют исключительно за счёт выгоды, извлекаемой ими из всевозможных житейских ситуаций, случаев или конфузов. Выгоды, основанной на собственных представлениях о пользе различного рода  пороков, выгоды, построенной на собственном кодексе бесчестия и авантюризма, свёрстанного на основе  сугубо   личных невежественных догматов, в коих завсегда находится некоторая доля изуверской философии и  по большей части персональные крамольные умозаключения, -  именно этой выгоды подобные люди ждали и ждут  всегда. По всем своим внутренним и внешним аспектам старик более всего походил на вновь избранного пронырливого статского законолепца, коих всегда неохотно, но повсеместно и помпезно назначал себялюбивый вельможный государь – новоиспечённый владыка всех преданных ему россиян. Путник походил на уличного заезжего клоуна, играющего мелкие и деликатные репризы, но никак не мог поравняться даже с бледной тенью экстравагантного в своей скорби и завсегдалой унылости какого-либо действительного интеллигента, эксклюзивного деятеля искусств или изнурённого научными изысканиями учёного страстотерпца.

Впрочем, обо всём по порядку.

Изумрудный коверкотовый лапсердак с заячьим воротником и золотистыми плетёными эполетами с вензелями чинно облагораживали двойные крепдешиновые манжеты на рукавах со шлицами и большими бирюзовыми пуговками в запястьях; цитриновая касторовая шляпа, милостиво оснащённая ещё в прошлом веке ярким перышком  неизвестной науке птицы (то ли - от почившего при скучной болезни бельгийского каплуна, то ли - от страдавшего при скотской жизни крайней невнимательностью русского вальдшнепа), хотя и выглядела много стеснительнее мятежных кудрей своего последнего господина, но всё ещё имела кое-какую барахольную ценность и соблюдала некое превосходство над природными осадками, сохраняя стойкое равнодушие  как к слабому ветру, так и к редкому проникновению разумных мыслей извне к её владельцу; выцветшая сатиновая косоворотка чудно пестрившая разноцветными продуктовыми пятнами и хаотичными шёлковыми узорами всё же стяжала несколько актуальных чужеродных каламянковых заплат - как со стороны живота, так и со стороны спины её носителя; лазоревый, в жёлтых горохах антуалажный пластрон с фиолетовыми чайками в узлу выглядел вполне респектабельно, вдохновенно и, несомненно, привносил свою долю важности и эпатажа своему задумчивому обладателю; роскошные шерстяные гамаши с накладными люстриновыми карманами по бокам имели пунцовый колерный оттенок и не совсем явный пролетарский характер; почти новые светло-коричневые лайковые перчатки имели более благородное происхождение и являлись неизменным атрибутом сурового осенне-зимнего городского сезона, равно как и красные юфтевые сапоги на турецкий манер с высокими серебристыми каблуками  и неравномерно изогнутыми  носами  к небу - всё это - весь этот чудесный гардероб весом в двадцать с небольшим фунтов наш персонаж носил пока ещё легко и свободно, хотя, и немного сутулясь. Надо отметить, дорогие мои, что всё это, описанное вашему взору имущество и существо - всё находилось в исключительной физической гармонии, в постоянном поиске к совершенству и плутовству.

Старик прошёл несколько кварталов, и, резко свернув с проспекта имени Гундия Бесоподобного, шмыгнул в переулок Замшелый, где статно выпрямился, лукаво огляделся по сторонам и бодро продолжил своё деятельное участие уже по другой улице города. Улица Злостная, в конце которой он и проживал несколько последних лет, имела около сотни заунывных домопостроек (сложенных из серого кирпича) которые вяло теснились по обе стороны небольшого и мутного речного канала, снабженного для пешеходных переходов сразу двумя стационарными мостами и одним разводным. Обретя четырьмя годами ранее двухкомнатную квартиру на девятом этаже по завещанию от своей почившей единокровной старшей сестры, известный нам мизантроп долгое время осваивался в незнакомом ему мегаполисе, имел многие нужды и даже страдания, однако, отыскав свою заветную нишу в кое-каком незаконном бизнесе - экстрасенсом, он довольно быстро нашёлся, собрался с духом и весьма резово поскакал вверх по историческим ступеням перспективы и благополучия.

Тут-то и подходит тот самый замечательный момент, дорогие мои, когда я вынужден познакомить вас со своим героем поближе, в полном объёме его жизнедеятельности, не пренебрегая ни одной, даже самой незначительной мелочью или малоизвестным фактом, отображающими нашего героя в том виде, в каком он есть на самом деле — в полном, так сказать, абсолютном материальном и физическом формате. Ведь согласитесь, что в нашей стране воистину достаточно редкое явление, когда счастливых российских бюрократов живо интересуют биографические данные какого-либо совсем заурядного гражданина. В судейских, в прокурорских и полицейских ведомствах это, к примеру, интересует ещё гораздо меньше: «ФИО и год рождения. И – на, получай наказание!» Однако, я, как соучастник данного повествования и ответственный резонёр, не могу взять на себя столь возмутительное и  бессердечное отношение как к действующим персонажам, так и к внимательному читательскому интересу.

А потому, дабы исключить всякую возможную халатность и предвзятое субъективное отношение по существующему вопросу, мы просто обязаны посетить то могучее государство (хотя бы и мысленно), которое и просуществовало на нашей планете, пожалуй, меньшее время изо всех остальных заявленных государств, но которое оставило свой неизгладимый след в истории нашего человечества, а точнее,  - Советский Союз! Да-да, именно там, в краю, где соловьёв  было куда больше, чем ворон - в Курской области, в семье отставного подполковника Павловского и родился известный нам богатырь весом аж в два полноценных килограмма и ростом в тридцать один сантиметр. Надо отметить, дорогие мои, что все, кто рождались с меньшими заунывными показателями - показателями ниже подобных метрических параметров - большого успеха к жизни не имели, не чувствовали её и умирали едва появившись на свет, а то и вовсе - в утробе матери. Здесь следует добавить особенно чётко: Родина дураков не рождает, их плодит государство!

Село, принявшее на себя такое удручающее обстоятельство и неслыханное вероятное богохульство, называлось в ту нелёгкую пору (в 1946 году) то ли Свистоплясовка, то ли Горелепное – нынче никто уже и не вспомнит. Там до революции местные умельцы ваяли из глины различного рода горшки и крынки, лепили однообразные свистульки, обжигали их и продавали. Тем трудом, собственно говоря, тужились и питались.

Сразу после войны сюда и прибыл отец нашего героя - отставной фронтовик, боевой танкист Ростислав Павловский, натурою и внешностью своей весьма схожий с Лукьяном Лукьяновичем из известной пьесы Островского «Женитьба Бальзаминова». Такой же шустрый, бойкий, такой же беззаботный и любвеобильный. Супруга его - Фирюза,  то ли турчанка, то ли татарка по происхождению, имела в своём арсенале спокойный покладистый характер восточной женщины и неизъяснимую природную силу очарования и красоты.

Пышные кудрявые, как смоль, волосы, алые тонкие губы, огромные ласковые и внимательные глаза, спокойная и гордая мимика её лица - всё это составляло ту восхитительную основу для воплощения самой заветной мечты любого гениального художника, скульптора или поэта. Однако в тот скорбный период, период разрухи, голода, нищеты и почти полного отсутствия мужского населения, Фирюза и досталась в жёны бравому подполковнику Павловскому – какой-никакой, а мужчина. Первую свою жену – Прасковью Горохову, а также их совместную шестилетнюю дочь Полину, танкист оставил годом ранее с пятью банками говяжьей тушенки, двумя брусками хозяйственного мыла и выплатой некоторой мизерной суммы ассигнациями в качестве компенсации за предстоящие алименты.

Колхоз «Товарищ» в котором и трудился Ростислав начальником тракторной бригады, пожалуй, ничем особенным не выделялся и не отличался от тождественных ему в то время сельскохозяйственных образований и артелей: тракторов не было, пахали на едва сохранившихся тощих волах и полумёртвых коровах. Фирюза была на сносях, и в один из самых обычных хмурых осенних дней у неё начались схватки. Роды состоялись вполне успешными, без всяких оказий и осложнений. Новорожденный - основной фигурант нашего повествования - сам выкарабкался из материнского лона, покрутил лохматой головкой по сторонам и громко завопил.

Так и появился на свет божий герой нашего рассказа - будущий авантюрист с проходимическими наклонностями Буба Ростиславович Павловский, который и явился точной копией своего незатейливого папаши, за исключением пышной угольной шевелюры - единственной материнской черты.

Говорят «Чужие дети растут быстрее», пожалуй, эту народную идиому трудно оспорить, особенно, если эти дети вдобавок растут ещё и в занимательных рассказах писателей или в интересных художественных кинопостановках.

Шло время, и белоснежная волшебница зима трижды сменила капризную в своих нарядах осень… Наступила божественная весна и колхоз получил три долгожданных новеньких трактора. К тому времени Ростислав работал уже на должности колхозного парторга, а Фирюза, умываясь горькими слезами, бегала по всему селу в поисках своего «благоверного» супруга, часто находя его в румяном и довольном состоянии то у одной вдовицы, то у другой.

— Ну что же ты всё воешь и воешь? Что ж тебе дома не сидится, у? — спрашивал довольный отставник, смачно накручивая свой правый ус на указательный палец и продолжал: — На кого же ты Бубу оставила? Что же с ребёнком не занимаешься-то?

— Бессовестный ты, Ростик! Как есть - весь без стыда! В аду гореть будешь! – плакала навзрыд Фирюза.

— Так я же исключительно по работе, чисто из партейной разнадобности хожу, понимаешь?! – оправдывался Павловский.

— Знаю я твою разнадобность, кобелина ты гончая! – ревела милая и уже слегка поседевшая страдалица.

Павловский всегда ходил в военной форме и не изменял этому правилу никогда. Бравый парторг, поскрипывая хромовыми сапогами, уверенной поступью шагал домой впереди своей неугомонной и удручённой супруги; Фирюза плелась следом. Понурая, беззащитная, униженная и оскорблённая до глубины души - она растеряла многое из своего чудесного приданного - сокровищницы великолепия и грациозности. Бог мой!, сколько подобных душ собственноручно истребили, извели на великой Руси пьяницы, дураки и прощелыги?! Нет им числа!, как нет на то никакого оправдания даже перед самим Господом Богом! Вечен позор сей, вечен!

Отворив скрипучую калитку, чета Павловских обнаружила своего сопливого и косматого отпрыска в почти сгнившей конуре пса Полкана, сбежавшего от своих нерадивых попечителей ещё в предыдущем неурожайном году. Мальчик высунулся из будки и протяжно затявкал. Мать снова обратилась к горьким слезам, а похотливый отец, накручивая уже другой ус на палец, гордо произнёс:«Кто с детства познал жизнь собачью - ни в коем случае не пропадёт! Как пить дать! Моя порода!» Фирюза, обливаясь и закатываясь горем, села на обшарпанные ступени крыльца, укрыла рыдающее лицо подолом своего платья и долго-долго плакала, до наступления самих сумерек.

Уже в шесть часов утра следующего дня она сидела в кабинете председателя колхоза - Петра Семёновича Недорубова. Это был высокий коренастый мужчина, прошедший три войны, имевший множество боевых наград, ещё больше ранений и оставивший под Сталинградом левую руку и правую ногу. Ходил он медленно, опираясь на страшный в своём исполнении деревянный протез и самодельный истёртый костыль. Недорубов слушал её долго и внимательно, не перебивая, как бы давая высказать всё, что накипело на её больном, большом и добром женском сердце.

Наконец она замолчала и, закрыв лицо руками, судорожно простонала: «Помоги, Пётр Семёнович, век не забуду!»

Фронтовик молча докуривал трубку, смотрел в окно и снова пускал дым:

— Иди, иди с Богом. Плохо всё это. Дурно. Обещать не могу, но постараюсь, — тихо произнёс инвалид, кое-как встал и, кашляя, направился к выходу.

— Слышь, Мария, я - в район, буркнул кому-то председатель: — Буду вечером.

Сел в телегу и уехал.

Однако, ни вечером, ни следующим днём Недорубов так и не объявился.

Только спустя трое суток, как и прежде, ровно в шесть часов утра дым от его ядовитого самосада ровно потянулся из председательского кабинета в низкие сенцы саманного колхозного правления. Парторг Павловский на работу всегда опаздывал, часто ссылаясь на неотложные заботы о трудовом народе и повсеместном патриотическом воспитании масс. Но в этот день он появился вовремя, к восьми ноль-ноль, и тут же направился к Недорубову.

— Вызывали, Пётр Семёнович? – решительно обратился Павловский к председателю.

— Проходи, Ростислав Владимирович, присаживайся, — строго пробормотал Недорубов, указывая на скамью. – Вокруг да около ходить не буду. Бумага на тебя есть, — сурово сказал Недорубов, так что Павловский вздрогнул, будто поверженный молнией, и усы его, прежде ловко закрученные до самых глазниц медленно опустились на уровень дрожащего подбородка.

— Какая такая бумага, Пётр Семёнович, зачем бумага? — жалобно залепетал сельский казанова.

— А вот какая. Распоряжение директивного свойства на тебя имеется, обязательное к исполнению. Грехи свои - сам знаешь, Ростислав Владимирович, замаливать я их не собираюсь и не хочу вовсе. Поедешь в соседскую область, в Воронежскую. Там, в селе Кудыкино, в школу директор требуется, а так же и трудовик, и военрук, и истопник и кого там только не требуется, - в общем, какансий всяких полно. Так что, собирайся и поезжай туда, Ростислав Владимирович. Решение не моё - партии! Сам понимаешь. Был я и в районе, и в области…Короче — не рыпайся, охолонь и прими к исполнению в точности всё, как сказано в резолюции. На всё-про всё у тебя неделя сроку. Иныче – не взыщи. Сам понимаешь в какое время живём… И запомни: бабу свою впредь обидишь – не советую…Колыма тебя с потрохами сгрызёт, не подавится - будь в этом уверен, не сумлевайся. Всё, ступай. Расчёт на почте по месту прибытия получишь. Вот тебе бумага, тут распишись, а вот эту с собой возьми - в кудыкинский сельский совет предъявишь.

Судорожным, конвульсивным движением Павловский ослюнявил языком химический карандаш и дважды расписался. Портрет вождя народов, висевший над головой Недорубова, показался ему много суровее обычного состояния, то ли по причине наличия на нём дополнительной извечной русской пыли, то ли от решительного воздействия вездесущего и едкого табачного дыма. Нервно взяв направление к новому месту работы, отставной подполковник вяло покинул колхозное правление и отрешённо потелепал восвояси. Время от времени, ему казалось, что всё происходит исключительно не с ним, во всяком случае - это не наяву, а во сне.

Остановившись у колодца, ещё вчерашний бойкий жиголо почти обречённо, как перед казнью, отхлебнул пару глотков ключевой холодной воды из общественного дырявого ведра и растерянно побрёл к дому. Пожалуй, на самой войне ему было менее тяжко, чем нынче.

Инстинктивно добредя до своего жилища, Павловский не узнал ни родной хаты, ни покосившегося от времени забора, ни даже собственной калитки, через которую он ежедневно то выходил на улицу, то возвращался домой. Всё ему выгляделось беспредельно чужим и омерзительным. Не обращая никакого внимания ни на супругу ни на ребёнка, он, не разуваясь, прошёл в избу, рухнул на кровать и, рыдая, уснул.

Будущий переселенец спал непрерывно почти двое суток, то ли от нервного перенапряжения, то ли оттого, что просыпаться ему тогда совсем не хотелось. Сон состоялся крепким и на редкость удивительным:

«Виделось ему, что увозят куда-то в чёрном воронке бывшего председателя Недорубова, который что-то кричит, возмущается и машет своим самодельным костылём через мутное слюдяное окошко служебного автомобиля. Виделись ему сельские бабы, нарядные и красивые; каждая из которых плавно подходила к Павловскому, трогала его за усы, гладила по щеке и приговаривала: «Ростик, правда ты мой?». Виделись ему новые, неизвестные кудыкинские нимфы, которые были краше, лучше прежних и гораздо ласковее их. Они, словно дивные мотыльки, кружились рядом с Павловским, льнули к нему и, воркуя, воздыхали: «Ростик, ну когда же ты к нам приедешь? Ростик, мы ждём…»

Утром третьего дня, когда местные петухи едва отгорлопанили о своём недовольстве курами, подполковник встал, умылся, побрился, накрутил усы до прежнего бодрого состояния и, чеканя твёрдую поступь, решительно направился к Недорубову просить телегу для переезда.

 

* * *

    

Зыбучая, стонливая, неудобная бричка, высланная кудыкинским сельским советом для перевозки новых поселенцев, катилась медленно и неохотно. Пегая лошадь, запряженная как попало, то и дело останавливалась, жевала свежую вердепомовую бархатную траву и нехотя плелась дальше. В повозке находились два небольших чемодана, пара узлов с различным имуществом, гармонь и четыре уставших путника: семья Павловских и конюх Прохор.

Надо отметить, дорогие мои, что русские люди, изнурённые обилием тяжелейших войн, издревле поступали очень грамотно и весьма мудро. Они специально не строили ни одной ровной улицы и, тем более, ни одной прямой дороги. Ведь немыслимо кривое с неимоверными ухабами дорожное направление служило самым первым, быть может, самым важным и самым надёжным препятствием на пути продвижения неприятеля. То расстояние, которое можно было бы спокойно пройти пешком напрямик, скажем, минут за десять, приходилось мучительно одолевать на вполне исправной телеге, пожалуй, что и около суток, а в слякоть и распутицу и того более - до двух. И это не пустые слова, мой любезный читатель, это- не местный сарказм и не шутка, говорю Вам искренне. Так, к примеру, зимой 1613 года костромской староста села Домнино Иван Сусанин завёл на болота польско-литовский отряд, желавший найти и погубить юного Михаила Романова, будущего российского самодержца. Однако, старик так проворно запутал следы, что отряд противника так и не смог отыскать выхода из полутора квадратных километров своего рокового положения и сгинул довольно бесславно и почти постыдно. Меж тем вороги всё же успели казнить старика, и герой принял лютую и мучительную смерть. Но - "Игра стоила свеч" и благодарные потомки свято чтут костромского старца и его великий подвиг.  Ох, и натоптал дедушка! Ой, - натоптал! Вечная ему память!Низкий поклон!

С тех самых пор и повелось на Руси сооружать различного толка неимоверные форпосты и сущие неприятности как для самих себя, так и для обременения возможного появления противника. В подобном ремесле весьма преуспевали все жители земли русской, но особенное участие в том занятии прилагали сердобольные чиновники и ретивые бюрократы. Они с истовым душевным надрывом использовали не токмо необходимую служебную смекалку, но и природный ландшафт, и климат, и даже сам смысл человеческой жизни, а вернее отсутствие такового. Так, если бы любому логическому умозаключению срочно понадобился бы где-то мост, да не только понадобился, а случился совершенно необходимым, то именно этого моста там ожидать никак и не следовало - ни в этом году, ни в следующем, ни в любом грядущем столетии и даже в проекте. «А ну как война?! Что же мы - дураки что ли? Мост врагу строить? Это уж нет!, увольте! Что угодно, только не это! Сами-то, чай, обойдёмся как-нибудь - Бог даст, авось, не обидит… Жили мы без этого моста долго, небось, и  без него проживём. Как-нить изловчимся, сдюжим!» Подобные сентенции часто носились не только в душных и тлетворных номенклатурных кабинетах низкого чина, но и витали в самых высоких, самых недоступных залах - в государственных. Впрочем, народ всегда весьма охотно соглашался с аналогичными глупыми выводами, не роптал и думал: «Лишь бы хуже не было.» А хуже - было всегда.

Всякий дурак, так или иначе, получивший власть как наследство затевал собственные, свойственные его скудоумию различные реформации и преобразования: неизменно двигал границы империи, увеличивал и без того непомерные оброки и подати, глумился над науками, над людьми, жестоко презирал и угнетал оных. Любой человек, будь то искавший справедливости или же сказавший горькую правду о чём-либо тут же становился всеобщим посмешищем, подвергающимся незамедлительному остракизму и пристальному, педантичному уничтожению. Подобно библейскому пророку Иеремии, всякий посягнувший на истину мимо воли любого самого мелкого, самого жалкого опричника, находил свою смерть мучительной и преждевременной: побитый своими же соплеменниками, рьяными холуями своего юродивого управителя, он довольно быстро (уж если только повезёт!) обретал новый деревянный кафтан, сколоченный наспех из не тёсанных досок, осваивал самую мрачную холодную келью где-нибудь на окраине кладбища и уже никак не смотрел на лазоревое небо сквозь свои розовые окуляры мыслей, не жаловался более и умолкал навсегда.

Яркое могучее русское солнце, никогда не изменявшее своему месторасположению, медленно, но ответственно и скрупулёзно поворачивало Землю на восток, методично приближая все прелести весеннего заката и наступление сумерек. Пожалуй, и нет на свете ничего удивительнее русской природы: уж если закат - так в полнеба!, а если рассвет, то - во весь горизонт! Нет воздуха чище русского, нет живительнее воды, чем водицы из русского родника, и птицы нигде не поют слаще, чем душевные трели птиц в русских дубравах и садах. А когда расцветают сады - нет краше их в целом мире, ибо они и есть самое настоящее, истинное подобие рая и благоденствия. Всё это настолько божественно, что, глядя на это, даже самые дурные головы подвергаются волшебному лечебному воздействию - становятся чище и разумнее, за исключением, пожалуй, чиновничьих. Чарующая, волнительная и восхитительная сила земли русской никогда не отпустит русского человека, а уж если и случится ему покинуть свою любимую родину, то он непременно будет мечтать о ней, вспоминать её и, мучаясь, умирать от тоски.

Весенние ночи в центральном черноземье всегда достаточно свежи и прохладны, а потому, конюх Прохор, прежде только куривший и дремавший, кашляя и сморкаясь, совершенно уместно предложил семье переселенцев переночевать у своих родственников, в селе Кукуево. Путники охотно согласились, и недостроенный дилижанс свернул с основной дороги в сторону, известную только пьяному Прохору и трезвой костлявой пегой кляче. Кукуево - являлось колыбелью древнего человека, и, по заключению различных учёных мужей со всего света, оно имело возраст около сорока тысяч лет. Много различных артефактов, найденных в ходе раскопок, служили подобным заверениям надёжной аргументацией и безусловной научной опорой. Тут-то и было найдено бесчисленное количество костей мамонтов, древних орудий труда, быта и охоты, и даже несколько античных женских фигурок, сделанных из кости животных и природного камня. Однако, подобная историческая парадигма нисколько не давала местным жителям ни каких-либо мало-мальских на то преференций, ни самых незначительных жизненных перспектив.

Тёмные, мрачные ночные сгустки пока только прятались в распускающихся кронах могучих деревьев, в различных шелковистых кустах и в глубоких, бездонных оврагах. Они, слуги тьмы, как бы хорошенько обдумывая свои ночные планы, готовились дружно выступить в бой с дневным светом, с его изумительными красками и переливами, с его насущными заботами и несомненным божественным совершенством. Однако, бричка с нашими персонажами всё же успела благополучно пришвартоваться к одной из кукуевских хат, в аккурат перед началом очередной предрешённой баталии сил света и мрака.

— Настя! – громко крикнул возница и, обращаясь к попутчикам, добавил: «Всё, граждане, прибыли, тут и заночуем.»

— Иду-иду, Прошенька! Бегу-бегу, миленький, — послышался ласковый женский голос из хаты и вскоре во дворе появилась суховатая женщина преклонных лет, довольно милая и улыбающаяся, укутанная чёрным платком и державшая зажжённую керосиновую лампу в своих костлявых измученных  руках. Это была старшая сестра Прохора.
Саманная хатка, покрытая камышом, в коей и предполагалось заночевать путникам, состояла из двух небольших комнат и просторных сеней. Внутри и снаружи хата была довольно опрятной и по тем временам считалась даже несколько комфортной. Изба была натоплена и гости уютно расположились на лавках. Пока старушка гоношилась  с ужином, Прохор неспешно покуривал и вёл отрывистые беседы с главой семейства, как насчёт его отношения к "зелёному змею" и употреблению оного, так и о всяких посторонних вещах..  Однако вскоре стол был накрыт: картофель в мундирах, солёные огурцы, квашенная капуста, варёные яйца, сало, хлеб   - всё это было как нельзя кстати и весьма дорого нашим переселенцам и Прохору. На столе так же появилась бутыль мутного свекольного самогона, категорически запрещённого в ту далёкую давнюю пору.
- Умеешь ты, Настя, брата уважить, - подвигаясь к столу заключил довольный извозчик.
- Да Бог с тобой, Проша! Как же мне тебя не уважить, как не жалеть? Ведь один-одинёхонек ты у меня теперь остался, соколик; на всём белом свете роднее нету... - молвила добрая старушка, вытирая слезу своим тёмным фартуком. - Всех война прибрала, будь она трижды проклята.
- Ну будеть уже, будеть убиваться, Настя, садись сама с нами отужинай, чай, нынче-то ничего и не ела вовсе? - строго и по-деловому акцентировал Прохор.
- Да как же не ела, ела давеча, тюрю кушала с хлебом. Вы, гости дорогие, ешьте, не стесняйтесь. Что, как говорится, Бог послал... А я на вас погляжу в сторонке, полюбуюсь...- быстро пролепетала бедная старушонка.
Можно было бы и подробнее описать нашему читателю всю ту трапезу, которая успешно и завершилась тем самым прохладным весенним вечером, в самом обычном русском селе, самым естественным образом, но я посчитал совершенно уместным не утомлять наших путников своим слишком пристальным вниманием  к подобным житейским мелочам и, проявляя терпение и гуманизм, отправил существующих персонажей в объятия Гипноса и Морфея.
Утром следующего дня, когда русский восход перекрашивал половину лазурного неба в ало-золотистые краски, путники вновь собрались за столом, позавтракали и, поблагодарив хозяйку, двинулись к месту своего назначения. Стоит лишь заметить два небольших обстоятельства, которые никак не могут оставить в полном равнодушии любого мало-мальски маститого расcказчика, а именно: Прохор выпросил у сестры полную четверть самогону для собственных нужд, а старушка, перекрестив вдогонку уезжающих путников, ещё долго стояла под чистым небом и, глядя им вслед, приложив одну руку над измученными глазами, а другой время от времени смахивала с них появляющиеся слёзы, то рваным подолом своего платья, то краешком истерзанного рукава.
Так или иначе, но село Кудыкино просто обязано было появиться на горизонте событий, и оно появилось.
Въезжая в деревню, чета Павловских претерпела некоторое судорожное волнение, некое чувство неизвестности и даже стыда, будто везли их не к новому месту дислокации - жительства и труда, а к месту предстоящей прилюдной казни или вселенского позора.
- Ничё, ничё, граждане дорогие, вот уже и добрались. Тут, собственно говоря, ваше предназначение и обстоит, -  бойко бормотал Прохор, как бы подбадривая и успокаивая путников.
Казалось, пегая кобыла из последних сил тужилась дотащить свою изнурившую её повозку до сельсовета, где упав перед знакомым ей коновязом, как падают безутешные матери на могилы своих любимых и рано ушедших чад,  эта измождённая трудами кляча задумывала окончить свой непродолжительный и скорбный век на виду самого председателя. Но этого не случилось.
Пошатывающаяся бричка свернула в небольшую ложбинку, и, едва не перевернувшись, очутилась прямо у стен правления.
- Тпрру, чёртова оказия, - громко прохрипел Прохор, и, припустив изрядного рода ругательств, натянул вожжи. -Туточки. Всё, граждане, прибыли.
Из правления вышло несколько баб, как всегда любознательных и вездесущих. Несколько скучковавшись поодаль от брички, они дружно  обсуждали между собой что-то, смеялись и поглядывали в сторону новоиспечённых жителей.
- Ну, буде, буде вам, вороны! Чего тут раскаркались? Чего тут косоглазить-то? Ступайте сабе по хатам, а не то враз батога выпишу! - грозно рявкнул на женщин Прохор и ,сморкаясь, добавил:" Вот стервы-то ещё обзавелись...Наплодил чёрт всякой нечисти. И смотрють, и смотрють проклятые, покуда бельмы не повываливаються, да лыбються, лыбються ещё твари..."
Видимо, заслышав ругань Прохора, на крыльцо вышел председатель сельского совета - мужчина лет сорока. Это был точно такой же инвалид войны, как и Недорубов, только зеркально иной: у него не хватало правой руки и левой ноги, зато протез и костыль один-в-один были схожи с недорубовскими. Звали его Денис Антонович Хлопотов. Должность свою Хлопотов занимал немногим более полугода, находил её ответственной, чрезвычайной и ежедневно необходимой;   до этого он находился на излечении в госпиталях и санаториях Министерства Обороны.
- Чего шумишь-то, Прохор Тимофеевич? Здравствуй, дорогой! Здравствуйте, товарищи! - улыбаясь, обратился Хлопотов к кучеру и пассажирам.
- Да вот, Денис Антонович, бабьё бесcтыжее пособиралось тут в кучу цельную...И смотрють, и смотрють... И галдять, и галдять пакости поганые... Ишь как бельмы свои таращуть! Гнал бы ты их отсель, Денис Антонович! Тьфу ты!  Вот исключительно через этих мерзавок и поздороваться с тобою совсем позабыл:  "Здравствуй, родненький, здравствуй!"
Поздоровались и приезжие с председателем: Ростислав Владимирович спрыгнул с брички и, протянув руку Хлопотову, рапортовал: "Павловский из Горелепного с семейством!", а Фирюза учтиво поклонилась и тихо сказала: "Здравствуйте"...
- Правда, бабоньки, ступайте по своим делам, ступайте, милые. Чего людей смущать-то? У вас свои заботы, у нас свои - государственные. Ступайте, ступайте, девоньки, - ласково попросил женщин председатель и обратился к приезжим: " Стало быть добрались с Богом? С приездом вас! Как с дорогой-то? Чай, уморились, бедные?"
Женщины начали послушно расходиться по своим надобностям, а неугомонный Прохор продолжал бубнить им вдогонку: "Всё шастають и шастають. Не знають куды шкуры им своипритереть, куды дурость свою приспособить, сволочи срамлёные..."
Здесь стоит несколько подробнее остановить наше внимание на Прохоре, шире раскрыть его сущность, настроение и привычки. Жил он один. Вся семья Прохора - жена и трое детей - погибли в войну, а сам он, освобождая родной край от захватчиков, получил едва ли не самое страшное ранение изо всех возможных - паховое увечие, которое навсегда лишило отважного человека строить какие-либо планы на обозримое будущее. Жил он безо всякой для себя надежды и перспективы - одним днём: день прошёл и ладно. Односельчане знали о трагедии Прохора и никогда не обижались на него, поскольку вреда от Прохора не было никакого. Прячась от этой поганой жизни, Прохор, как всякий русский человек, чаще обнаруживал себя необходимым в пьянстве, нежели на работе. Никто на его должность не покушался (каждый мужик был на счету), относились к нему с должным пониманием и прощали его без всякого даже мелкого осуждения. Да и как не пить русскому человеку? Так, ежели бы все люди в стране перестали бы пьянствовать одномоментно, то власть здесь менялась бы каждую неделю. Разве трезвые люди смогли бы с чистой совестью терпеть всевозможные унижения и безобразия творимые свыше?! Нет, конечно! Ведь всякий неисправимый лукавый дурак обязательно отыщет своё место в правительстве. И тогда наше богомерзкое руководство непременно менялось бы  чаще, чем восковые свечи в алтарях, - до тех самых пор,  пока не нашлись бы люди достойные, честные и справедливые. Но вернёмся опять к Прохору. Всякий житель села от мала до велика именовал его Прохором "Табетавоже", потому как  на любое обращение к нему, типа "Здравствуй" или " Прощай" наш герой завсегда отвечал абсолютно одинаково: "Табе таво же".
Время было полуденное и золотое солнце находилось в самом зените; оно заботливо отсылало свои счастливые ласковые лучи к каждой травиночке, каждому листику и стебелёчку, пробивающимся к новой, светлой и полной радости жизни. В такой период - в период буйства весених изумрудных красок, всему живому дышится как никогда особенно легко, свободно и проявляется неизъяснимая тяга к жизни - вера в неё.
Ростислав Владимирович расстегнул свой фронтовой планшет и предъявил кое-какие бумаги Хлопотову. Денис Антонович внимательно осмотрел их, вернул обратно Павловскому и молвил:
-  Сегодня уже четверг, Ростислав Владимирович, так что давайте в понедельник, к восьми утра буду вас ждать, а пока заселяйтесь в отведённую вам хатку, конфискованную у наших разбойников - братьев Раскумариных, осваивайтесь и обживайтесь помаленьку. Прохор вас отвезёт. - Слышал, Тимофеевич? - обратился он к конюху.
- Как не слыхать...Слышал, конечно. Ухи-то свои покамест на месте держу, не обронил, - улыбаясь, ответил Прохор.
Хата, отведённая семье Павловских,  до недавнего времени принадлежала братьям - Архипу и Ивану Раскумариным, состоявшим ещё в послереволюционный период  в банде генерала Уразова. Разбойники не признавали советскую власть, боролись с ней и, устанавливая свои законы, цепко держали в страхе и безусловном повиновении сразу несколько окрестных сёл. Однако, через некоторое время чекистам удалось нейтрализовать  банду почти целиком: сам Уразов застрелился, а разбойники благополучно перекочевали  в самые холодные и суровые места заключения. Отбыв положенное наказание по закону, пройдя через всю войну рядовыми солдатами,  Раскумарины вернулись домой живыми и невредимыми. Село Кудыкино было полностью разрушено, и многие жители его жили в землянках и блиндажах. Со временем Архип и Иван устроились пастухами и, пользуясь  некоей своеобразной свободой передвижения, вновь сколотили преступную ячейку из тех же самых уцелевших бандитов. В своём селе они никого не трогали, а занимались ночными грабежами исключительно в сёлах соседних: то скотину уведут, то склад какой-нибудь или магазин почистят. Оттого и хата их в селе появилась едва ли не самая первая, но, безусловно лучшая ото всех остальных, и намного приличнее сельсовета. На том они и погорели, на том и попались. Подозрение вызвало необходимую слежку, а та, в свою очередь, привела братьев к новому аресту и самым большим срокам заключения, осилить которые они уже никак не могли в силу своего возраста и здоровья.
Раскумаринская хата находилась на окраине села вблизи большого леса. Место это считалось жутковатым и диким.У избы имелось два входа: со стороны улицы и со двора; оба они состоялись недавно наспех заколоченными подвернувшимся под руку горбылём в присутствии соответствующих уполномоченных органов. Теперь же горбыль был сорван вновь испечёнными хозяевами, которые и поспешили зайти в своё новое пристанище. Внутри дома не было абсолютно никакого имущества за исключением большого самодельного стола и двух огромных кроватей, так же сделанных братьями самолично и кои вытащить из хаты, не погубив обстановки и не испортив интерьера быта, категорически исключалось как возможное или разумное действие. Всё остальное - даже дрова и оконные занавески - всё было конфисковано по решению суда и направлено на народные нужды. В доме было довольно холодно и Прохор пообещал позднее похлопотать на счёт дров, соломы для матрасов, керосинки и пущей неотложной необходимости.

                                                            ***

Так и началась новая глава в совместной  жизни села Кудыкино и семьи Павловских. Ростислав Владимирович сразу же занял три должности в сельской школе: должность директора, физрука и военрука. Супруга его устроилась там же - уборщицей, и маленький Буба все свои дни напролёт проводил вместе с родителями: то с матерью, то с отцом.
Прошло три года. Многое   в жизни кудыкинцев изменилось в лучшую сторону: построили клуб, котельную, новую школу с паровым отоплением и библиотекой, поставили памятник односельчанам, погибшим в Великую Отечественную войну и посадили аллею пирамидальных тополей, колхоз богател ( получал современную технику) и развивался; люди строились и улучшали свои подворья. Однако, несмотря на столь здоровый положительный импульс, в семье Павловских каких-либо серьёзных преобразований не случилось: отец семейства без устали волочился за всякой женской юбкой, Фирюза по-прежнему бегала за ним, а шестилетний Буба никак не мог выговорить даже единственного слова - только мычал да крутил дули. В конце концов, не выдержав нравственного унижения и усмешек со стороны односельчан, Фирюза тяжело заболела и слегла. Первые дни она находилась ещё в сознании и при памяти, но состояние женщины стремительно ухудшалось и через две недели её не стало. Похоронили "цыганку" (так её называли в селе) при большом стечении народа  на сельском погосте, в трёхстах метрах от школы, где она и работала при жизни вместе со своим супругом.
И хотя Ростислав Владимирович, изредка, навещая могилку своей жены, всякий раз пускал при этом искреннюю слезу, однако, менять свой образ жизни он совершенно не собирался и решительно отвергал любые перемены своего полюбившегося поведения. Напротив, оказавшись свободным от пристального внимания и контроля своей почившей супруги, бравый ловелас и подвижник героя романа Ричардсона, принялся пуще прежнего увиваться подле женских сердец, не только вдовьих, но и замужних. Били Павловского часто: мужики били немного реже , но чувствительнее и больнее, а бабы почти ежедневно, однако без заметных на теле увечий и в основном из ревности, любви и конкуренции. Сыном своим, цыганёнком, (так прозвали Бубу в селе) похотливый папаша не занимался,  сочтя его всецело слабоумным и непригодным к образованию и труду. В то нелёгкое время, советское правительство заботилось об убогих - платило им скромный пенсион, но, в отличие от нынешнего руководства страны, почти никогда не допускало откровенных дураков к власти. Поэтому в школу ребёнок не ходил -  имел справку об инвалидности и получал кой-какое пособие. Только к пятнадцати годам своего развития Буба научился выговаривать отчётливо и членораздельно несколько необходимых для жизни лексем, таких как: кушать, дай, хочу, не буду и несколько других - менее ласковых и даже грубых для слуха любого животного, но часто употребляемых в обычном мужицком коллективе при повседневных трудах и заботах. Однако некий смысл повествования вновь побуждает меня вернуться к Ростиславу Владимировичу.
Пожалуй, и нет на земле ничего более скоротечного, нежели сама жизнь человеческая. Минуло ещё несколько лет, и ловкий жигало уже не выглядел таким бойким и весёлым: бравые, пышные усы его, прежде закрученные до счастливых глазниц ,  удлинились до пятнадцати дюймов каждый и обвисли с неприличными струпьями, как погибающие ветви у плакучей ивы; мелкие разноцветные зрачки помутнели и  упали на самое дно пожелтевших глазных яблок, где  были едва заметны даже при близком и внимательном рассмотрении; день ото дня, неутомимо подвигалась к морщинистому лбу паршивая плешь с пигментными пятнами и папилломами. Эта ужасная плешь истово ширилась на педагогическом затылке, не только по причине женского недовольства и выволочек, но так же  от природного правосудия и высших неизвестных соображений; в общем, женские капризы и собственная любвеобильность полностью иссушили казанову, сделали его хилым, болезненным и тщедушным. Уже пару недель он был похож на изнурённого голодом кобеля от которого оставались только уши и нос. Помер он внезапно от сердечного приступа  на службе, в своём директорском кабинете рядом с глобусом, на котором  по каким-то неизвестным причинам прямо перед самой своей смертью действительный охаверник отметил красным карандашом города и сёла, присовокупив к ним  непонятные числа: Берлин - 23, Дрезден -12, Варшава - 5, Белгород -3, Курск -14, Горелепное -77, Воронеж -29 и Кудыкино- 221. Ниже была короткая резолюлюция: итого - 384.
Октябрь 1965 года выдался крайне неприятным: дождливым, холодным и в какой-то мере омерзительным и трудным. Этот день был особенным: по-военному хмурым, серым, леденящим. Как я уже описывал ранее, Павловский всегда ходил в военной форме - будь то в будние дни или в выходные. Но в особых, исключительных и праздничных случаях он примерял на себе новенький сталинский френч и белую кепку,  обувал трофейные юфтевыые сапоги, поверх которых, неизменно напяливал блестящие черные галоши, что по  разумению их владельца придавало ему более высокий должностной статус и уверенность выглядеть до самой высокой степени серьёзным. Сапоги эти он приобрёл по случаю во время войны в Дрездене у назойливого офицера Вермахта, который просто умолял их принять в пожизненный дар с особой благодарностью. Павловский решительно отказывался, но когда немец добавил ещё и носки с часами – всё-таки согласился. Уважил просьбу, забрал. Именно в этом парадно-роковом гардеробе и сопутствующей амуниции, его, высохшего,  бледного и синеватого, тихо и не торопясь, подвозил на телеге в гробу ко школьному двору первый кудыкинский знакомец покойного - Проша "Табетавоже".
Господь Бог и природа милостиво разогнали тучи по соседним деревням и траурная церемония начиналась под чистым и безгрешным небом. Первым свои слова скорби и сожаления высказал Хлопотов - председатель сельсовета. Он поблагодарил усопшего от имени всего сельского поселения за ратный трудовой подвиг, коим покойник заложил надёжную основу для воспитания и образования подрастающего поколения, посетовал о невосполнимой кадровой утрате, пустил умилительную слезу для всеобщего обозрения и, пошатываясь,  отошёл в сторону. Далее выступил парторг села - товарищ Безнадёжный. Он поблагодарил покойного от имени парторганизации за деятельное участие во взносах к оной и ежедневное воплощение заветов вождя во имя процветания светлого будущего. Затем маленький даровитый октябрёнок рассказал собственное стихотворение, посвящённое любимому директору школы. А ввиду того, мой драгоценный читатель, что Ваш покорный слуга достаточно пожил на белом свете и не имеет надлежащего чувства слуха, чтобы дословно разобрать детский лепет, то я поневоле вынужден ограничиться всего лишь несколькими словами юного поэта, направленными ко всем скорбящим участникам похорон. "Самый лучший наш директор, он всегда за нас горой!" - вот, пожалуй, и все те слова, кои не без труда и за дальностью происходящего события, робко прикоснулись ко мне, дабы  обласкать  мои старческие и любознательные уши. Мероприятие заняло около получаса и дети разбрелись по домам.

Все школьные учительницы, которым настоятельно рекомендовалось воздержаться  от соучастия в митинге на школьном дворе, все они и все остальные кудыкинские бабы, слившись в едином потоке горя и сострадания двинулись в сторону кладбища вслед за телегой, везущей усопшего и Хлопотова. Прохор вёл пегую под узцы. Беспрерывная бабская колонна выстроилась от самого учебного заведения и почти до крайней могилки кладбища. Приехала из Ленинграда и дочь Павловского от первого брака - Полина, которая посчитала своим необходимым долгом отдать последние почести почившему отцу. Девушка уже окончила какой-то зоотехнический техникум и работала в зоопарке ветеринаром; она молча шла во главе траурной колонны рядом со своим единокровным братом Бубой и в непосредственной близи от гроба родителя. Неумолкающие вопли, всхлипы и рыдания, прекратились одномоментно, словно по мановению волшебной палочки, когда кто-то из женщин затянул заунывную прощальную песню, сочинённую покойником ещё при бодром здравии и, видимо, в удачном соавторстве с кем-то из односельчан. Толпа тут-же последовала этому душевному примеру и подхватила:

Как над речкей, над рякоой
Прокатилась в небе тууча...
Жисть така, хочь волком воой -
Тяжела и невезууча...

Шибко дюже неказииста
И печальна на погляад.
Как найтить в сабе артииста,
Чтоб яе нарисоваать?!

Всё взрослое мужское население Кудыкино пряталось за зданием "Сельпо" и зорко наблюдало оттуда за всем происходящим. Потому и к месту погребения двигалось только четверо мужчин: председатель  Хлопотов, Прохор "Табетавоже", сын новопредставленного - Буба и сам покойник. Остальные мужики по тем или иным соображением никакого активного участия в данном мероприятии не принимали. Вскоре песня прекратилась, и наступил самый важный момент траурного действия - момент прощания.

И если бы, к примеру, в этот или иной день на селе произошёл дождь в самой средней своей обычной умеренности, то можно было бы с полной  уверенностью констатировать тот факт, что воды с неба явилось бы гораздо меньше, чем было вылито бабьих слёз по усопшему ловеласу. Женщины, как в беспамятстве, толкали друг друга, целовали покойника и убивались горем. И если бы не своевременная строгость Хлопотова и деловитость Прохора, то, вполне возможно, что Ростислава Владимировича в этот день так и не случилось бы захоронить вовсе.  Но стоило только Денису Антоновичу моргнуть и кивнуть в сторону Прохора, как сообразительный "Табетавоже"  тут же взял всю церемонию под личный контроль.

- Всё, бабы, погудели и будя! Нечего сырость тут  наводить, без вас склякоти предостаточно,  хочь отбавляй. Пора уже и совесть почувствовать! И ревуть и ревуть без перекуру, и гудять,  и гудять, окаянные... И как тольке глотки-то свои  не порвуть?  Ан вон тучи-то заходють...Неровен час громыхнеть  сила небесная...И чего тады? Куды бечь-то?

Бабы потихоньку соглашались и приходили в себя.


Кудыкинским мужикам, смотрящим из-за угла здания, не было видно почти ничего, за исключением того огромного чёрного муравейника, который хаотично бурлил и кипел на погосте, который и был единственным следствием траурного туалета скорбящих баб - ихних платков, платьев и тужурок. Мужикам так же не было видно, что из гроба почившего торчал лишь острый потускневший кончик собственного носа, а скрюченные сухие пальцы страдальца крепко сжимали (заместо православного  креста)  видавший виды бардовый партийный билет.

Прохор принёс молоток с гвоздями, и, не поправляя усов окалевшего (кои свисали наружу по деревянным стенкам неоструганного саркофага), прищемив и придавив оные крышкой, быстро и умело заколотил  гроб.  Бабские рыданья вновь колыхнули погост с неведомой силой. Никакая в мире женщина не способна так искренне убиваться над своим горем, как русская. Пожалуй это и есть единственная их привилегия - единственное право всех русских женщин - до крайности, до беспамятства погибать, заживо сгорать вместе  со своей утратой! Но и это право через несколько десятков лет будет попрано,  отобрано у них и предано государственному остракизму.
Несколько некрасовских женщин крепкого телосложения спустили на верёвках гроб в погребальную яму, вырытую с утра местными комсомольцами. Засыпать оную не приходилось: всякая безутешная страдалица бросала по три пригоршни кладбищенской земли и яма оказалась практически заполненной доверху и образовала самый обычный могильный холмик. Потихоньку все расходились. Последними с погоста уходили дети Павловского: Полина и Буба. Девушка решила заночевать в отеческом доме, а утром отправиться домой, в Ленинград - благо Прохор Тимофеевич вызвался отвезти её прямиком к междугородной трассе ( а это как ни крути 9 вёрст с гаком). Полина с первых минут общения с братом сразу заметила, что братец (мягко скажем) туговат с речью и отсутствие перспективы трудоустроиться  диктором на центральном телевидении или на радио его нисколько не смущает.
Денис Антонович, как бывший фронтовой разведчик, сразу же догадался о тех тайных знаках, которые Павловский перед своей кончиной оставил красным карандашом на голубом глобусе. Он тем же днём, когда и случилось это скорбное событие, пришёл в контору и сверил фактическую статистику со своим предположением. Так, более-менее подходящих кудыкинских баб, склонных к прелюбодейству и грехопадению он насчитал двести двадцать две, а покойник обозначил число - двести двадцать один... Холопов откинулся на спинку стула и призадумался: " На кого же это я из баб напраслину-то возвёл?" Вдруг, он резко выправил спину и, просияв от радости, вскрикнул: " Бог мой! Конечно же, - Люба! Как пить дать! Когда же ей, бедной, было нюхаться с этим шустрым тараканом, когда?! Она ж завсегда у меня под боком!"  Довольный своим умозаключением Хлопотов не ошибся: его супруга работала секретарём сельского совета, всегда была рядом со своим мужем и о подобных глупостях  даже не помышляла. Хлопотов  достал чистый лист бумаги, чернила и составил приказ следующего содержания: " Во знаменование сорок восьмой годовщины Великой Октябрьской Социалистической революции, объявить  благодарность таким-то таким гражданам и Хлопотовой Любови Андреевне за добросовестный многолетний труд и выдать фигурантам списка премии в самой минимальной сумме, положенной по закону". Заключив свое подозрение в  отношении кудыкинских женщин как верное, Денис Антонович распорядился запретить любые коллективные поминки по усопшему во избежание отрицательных последствий и всевозможных коллизий. И на этот раз внутреннее чутьё разведчика не обмануло его.
Дикий рёв и душераздирающие вопли, словно волны судного дня, прокатились ночью по кудыкинским хатам. То в одной избе, то в другой женщины в надрыве голосили о милосердии и прощении. Однако пощады ждать не приходилось... Даже корпоративный собачий лай никак не мог заглушить индивидуального женского надрыва... Коллективная экзекуция и месть обезумевших, свирепых сельских рогоносцев по отношению к своим блудливым жёнам состоялась жестокой и завершилась только к утру.
Полина долго не могла заснуть... Бессоннице способствовала целая совокупность причин, из-за которых сон никак не находил  молодой организм:
Во-первых, известно всякому нормальному человеку, привыкшему к своему родному очагу, что на новом месте ночлега крепкий сон случается крайне редко;
Во-вторых, смерть отца, мысли о нём, мысли об увиденном на похоронах - всё это стойко овладело ею и не давало покоя: как?,  почему, столько женщин, убиваясь, разом голосили по её ушедшему отцу?
И, наконец, в третьих: брат Буба, который не мог сколь-нибудь внятно связать из отдельных слов цельного предложения, во сне своём бормотал вполне уверенно, разборчиво, словно доцент, читающий лекцию на кафедре естествознания в каком-либо престижном университете.
Полина, ворочаясь с боку на бок, долго размышляла обо всём этом и находила для себя некоторые объяснения.
То обстоятельство, что она не могла уснуть, девушка принимала для себя как вполне естественное и какого-то особенного сопротивления к бессоннице не выказывала. Понимала она и другое: что отец её никогда не был замечен спокойным и уравновешенным по отношению к женскому телу, но чтобы так!, чтобы настолько! - этому находить какое-либо объяснение все клетки мозга её категорически противились. Не будучи одарённой красивыми формами и симпатичностью своего лица, девушка всё же пару раз в жизни влюблялась, хотя и совершенно безответно. Но это было всего только два раза! Не так уж и много! В своих размышлениях она подводила себя к мысли, что отец её никак не смог бы составить достойную партию для  маменьки, и что если бы он и жил с ними вместе, то ничего бы хорошего из этого не случилось, разве что навалилось бы всякого греха и сраму на их головы с основательным  излишком. Более всего она мучилась найти ответ на то обстоятельство, которое происходило с её братцем, с Бубой. Почему он давеча еле высказал  всего лишь только три слова (ну дык, так вот и ага), а во сне бубнит словно дипломированный лингвист или  красноречивый в своём ораторстве филолог?  Что это? Диссонанс  развития умственных и вербальных функций или некая человеческая патология?  Или - и то, и другое разом? А может, братец только искусно прикидывается? Тогда из каких соображений? Все эти вопросы остро  стояли в голове девушки, однако, никакого внятного объяснения увиденному и услышанному  на ум к ней так и не приходило. В таком неприкаянном размышлении она потихоньку и уснула...
Всякому действительному недосыпу истово претит скорое пробуждение. Самыми активными критиками и антагонистами этой неприятной процедуры всегда выступали добрейшие сердобольные гуманисты и поборники сновидений - Гипнос и Морфей. Они, невидимые заступники рода человеческого, часто стояли в своём охранительном пикете у ложа вздремнувшего горемыки и завсегда выражали свой молчаливый протест, всякому событию, которое лишало чью-либо жизнь полноценного отдыха. Так случилось и утром. Едва погрузившись в сладкую дремотную атмосферу, Полина чётко заслышала за окном фырканье пегой кобылы Ласточки, судьбу которой двумя годами позже мастерски опишет Ричард Красновский в своей  знаменитой "Лошадиной истории". Девушка встала с кровати и увидела в оконном переплёте не только явные признаки утреннего рассвета, но и знакомую фигуру "Табетавоже", который стоял подле брички и крутил самокрутку;  проснулся и  брат Буба. Полина попросила Прохора немного подождать, а братец, потягиваясь, пробормотал: " Тавой...Ну дык ... Ага...", что по-видимому означало на его лексиконе " Доброе утро, сестра". Девушка быстро умылась, привела себя в порядок и, вынув из кошелька пять новеньких красных бумажных червонцев, сунула в руку брату:
- На случай, Буба. Купи себе чего-нибудь, чего хочешь. Не провожай меня, не надо, я сама, - молвила сестра брату и немного всплакнула.
- Ну дык..Ага...Тавой, - пробубнил в ответ парень, что, судя по всему, означало " Быть по-твоему" и крепко обнял Полину, и шустро сунул деньги в карман.
Табетавоже любезно посадил барышню  на телегу, дернул поводья и, кашляя, прохрипел к лошади: " Пшла, тварь поганая, а ну, мать твою растудыть!" Буба вышел на крыльцо и прощально помахал рукой уезжавшей сестрице, словно бы сам генеральный секретарь приветствовал с трибуны гранитного мавзолея счастливых советских граждан.
А так, как я уже оговаривал один известный нюанс ранее, что "раскумаринская" хата находилась в конце села, то и путь им представлялся аккурат через всю деревню. Навстречу путникам изредка попадались люди, в основном вчерашние бабы, которых Прохор, смеясь, распределил на три различные категории. К третьему сорту он отнёс баб, у которых был подбит левый глаз и имелось отличительное увечие носа. Ко второму сорту он обозначил женщин с повреждением правого ока и свежей травмой губ. К первому, к самому высшему сорту блудниц,  определялись те бабы, у коих виднелись фиолетовые  гематомы под обоими глазами и которые носили иной очевидный ущерб  для своего несчастного вида. Остальных - вдовиц, коих призвать к ответу за свободу их телодвижений не представлялось возможным никому, довольный своим умозаключением конюх Табетавоже зачислил во внесортовые. Однако телега довольно скоро покинула привычные виды низких саманных хаток, покосившихся  сараюшек и плетёных сельских изгородей.
- Так вот божья кара-то как действуеть, - обратился Прохор к Полине, явно имея ввиду побитых сельских баб. - Усё обязательно подпадаеть под справедливость. Без няе никак! Всякая душа об этом непременно просить и  даже требуеть яе! Так-то ...
- Да какая же это справедливость по=вашему? Чистой воды побоище! Почти бандитизм! Разве можно так женщин поколачивать? - взволнованно парировала Полина.
- Безобразие, детка,  собственно ведь в чем могёть выражаться? - разглагольствовал Прохор, впрочем, больше сам с собою, нежели с Полиной. - Оно ведь я думаю вот в чем состоить: енто когда родная баба своему мужику самое сердце рушить, самую душу его  гвоздём ржавым ковыряеть, енто, к примеру,  когда она вся целиком за чужим кобельком шастаеть - енто, да!, енто непременно и есть самое настоящее безобразие. А ежели мужик от совести маленько и поправит  у ней в голове чего-нибудь, так то почитай что и ласка мужняя.  Иныче никак...
- Вот уж и ласка, дяденька! Избавь бог от такой ласки-то, так ведь и зашибить могут с такой нежностью.
- Тут ты, девонька, опять же заблуждаешься, - философствовал дальше "Табетавоже", похлёбывая самогон из  бутыли и занюхивая выпитое рукавом засаленной телогрейки. - Ласка ведь она всякая бываеть: и сладкая, и с огорчением. Вот, опять же, к примеру, ежели взять кобылу,  да сразу уважить её опосля трудовой вахты или длительного забегу - водички вволю сунуть в харю-то - так она и свалиться глупая, да подохнеть кажись. А ежели выждать время, сразу-то не поить, то она и проживёть, чай,  бог весть скольке. Вот тебе и ласка! Хоть бы с виду и строгая, да необходимая к сути.
- Ну, вы уж и нашли чего сравнивать-то? Разве можно равнять женщину со скотиной, дяденька?
- Так тут у скотины ещё и преимущество благородное проявляеться, потому как животина - есть существо глупое, с него и спрос невелик, а баба -  вся насквозь из хитрости сшитая, из всяких там капризов дурацких состоить! Потому скотину держать нынче могёть быть намного выгоднее, чем, к примеру,  бабу-то. От скотины и прибыль кой-какая возникать могёть, а от вашего брата бабского чего? - тольке ущерб великий, невыносимый, так сказать. От скотины мы и продукт получаем, и помощь... А от вас чего ожидать прикажете? Тольке недовольство разное исходить и пакость, более, пожалуй, что и ничего...Баба выходить вроде оброку прижизненного, который мужик сам сабе нацепляеть по глупой случайности, а рассчитаться завсегда и  нечем... Чистый убыток, как говориться...Вот такая теорема и выходить...
Слева и справа от дороги ширились в полях неубранные полки кукурузы, стоявшие плотной утомлённой стеной и являвшие собой пока ещё сохранившееся свидетельство уходящей хрущёвской аграрной политики. Позже, зимой, когда уже не случится никакой возможности к сохранению урожая, эту кукурузу поделят между крестьянами для оплаты натуральным продуктом их бесчисленных трудовых дней. Подобное глумление над человеком труда происходило во все исторические периоды России.  Однако, самое скверное, самое жестокое унижение и истребление граждан ещё даже не существовало в проекте, но оно обязательно наступит в окончании века двадцатого и начале века последующего. Всякий мерзкий коллаборационист, всякая либеральная сволочь и гнида, давясь собственными фекалиями и гноем, будут с пеной у рта истово изрыгать проклятия на эту золотую брежневскую эпоху,  которая только едва зачиналась при счастливом горизонте величайших событий и свершений. Её, эту изумительную эру, опустившаяся богомерзкая природная нечисть будет неизменно  клеймить  и называть периодом застоя. Однако, не стоит забывать, что даже самый отъявленный, самый матёрый либеральный подонок, запросто заменит свою мертвецкую  философию на любую другую, если только оная будет способна приносить ему весьма высокую денежную выгоду. Ради денег либерал нимало не задумываясь  толкнет собственную мать под поезд, лично бросит родных детей в топку паровоза, поскольку нет более подлого вида, чем фашиствующие либералы. А потому - к чёрту их!  Можно было бы довольно долго, подробно и продолжительно описывать преимущества позднего социального периода, те грандиозные успехи, которых добился в то время советский народ, если бы не наш  Прохор "Табетавоже", который вновь  напомнил нам о своих многочисленных философических выкладках,  интеллектуальных  находках и житейских научных изысканиях. 
- Вот ты мне, дочка, скажи: что есть на свете, к примеру, хитрость и какая она бываеть? - вновь обратился кучер к Полине, но уже как-то лукавее, более мирно.
- Да ну вас, Прохор Тимофеевич, вы опять с какими-то обидами начинаете...
- Да какие же между нами обиды, детка? Разве мы погрызлись с тобой об чём или полаялись? Мы же тольке ради вывода интересного толкуем. Вот я опять же, хитрости коснусь... Оно же ведь ежели правильно посудить, то их, хитростей, бывають тольке всего три разряда. Ну, в один из них женская хитрость помещаеться, а в другом - мужская находиться. Бывають ещё хитрости детские и страческие...Дык, про меж них и разницы  никакой особенной нетуть, стало быть - их  вместе в третий разряд и положим.
- И чем же женская хитрость от мужской отличается, а, Прохор Тимофеевич? - полюбопытствовала девушка.
- А тем они и различаються, детка, что бабская хитрость - она возникаеть от необходимости и исходить прямиком от сердца. А мужицкая, та по-другому: она из мозгов начинаеться, а образуеться по глупости. А поскольке они не одинаковые вовсе, то баба сразу видить мужскую хитрость, а мужик - бабскую распознаёть. Вот в чём тут барадокс и прячеться. Оттого мужики  баб и лупють, ежели чего противного обнаруживають!
Девушка не выдержала и засмеялась...
-  И вот чего ты скалишься, Поля, в чем тут разногласие мыслей моих заключаеться?
- Смешной вы, дядя Прохор! И мысли у вас смешные...И как только с вами семья уживается? Затиранили, небось?
- Нема у мене никого, никого и не надо. Один справляюсь.
- Вы, наверное просто никогда не любили, оттого и не терпите нас, женщин. Потому вы и один, как  волк хищный.
Девушка сидела в бричке позади кучера и поэтому не могла видеть лица возницы. Прохор Тимофеевич умолк и более не произносил ни единого слова до самой трассы: крупные градины слёз скатывались по его морщинистым небритым щекам. Он не всхлипывал, не скулил, не подавал вида своего горя - он молча рыдал. Рыдал как мог - от самого своего чистого  сердца. Через два года Прохор помрёт; его не станет в тот день, когда  пегая Ласточка увидит своим больным измученным взглядом грязно-голубые ворота скотобойни. Прохор умрёт с ней в тот же день, в один час, в одно и то же мгновение. Доброе сердце мытаря остановится внезапно, выдав в бирюзовые глаза конюха последние бриллиантовые слёзы любви...

 

                                                                                 ***

На подаренные сестрой деньги Буба, нисколько не мешкая, уже на следующий день купил себе новенький велосипед, балалайку, набор акварельных красок для рисования, а на остаток набрал много карамели – разной и вкусной. Ездить на велике он не умел, играть на инструменте - тоже, рисовать – так же не получалось, и поэтому несколько дней кряду он занимался единственным полезным для себя занятием – поеданием конфет.

 Нельзя сказать чтобы парень был уже совсем  клиническим идиотом: вёл он себя сдержанно, никого не обижал, ни на кого не бросался и ничего не просил. Однако было в нём что-то неестественное, скрытное – к примеру, его хитрый взгляд исподлобья, его некоторое пренебрежение ко всему окружающему и живому. К тому же – невероятная жадность Бубы с детства была знакома чуть ли не каждому жителю деревни. Мальчик никогда и ни с кем не делился, никому ничего не давал.

Уже третий день он не выходил из дому, лежал на кровати, ел конфеты и раздумывал: как жить дальше, как жить без отца? Вспоминались ему те редкие счастливые дни, когда родитель его ещё здравствовал и ездил в район по педагогической работе. Сына он всегда брал с собой. Буба послушно сидел где-нибудь в углу длинного административного коридора и с нетерпением дожидался появления своего  отца. И вот он выходил: весь вальяжный, с накрученными гусарскими усами, в лакированных сапогах с галошами и, непременно, с портфелем. Он ещё немного о чем-то важно разговаривал с мужчинами, улыбался женщинам, некоторых  шутливо тискал, кланялся и отходил – шёл прямиком к нему, к Бубе, и говорил: « Вижу проголодался ты у меня, сынку! А не пойти ли нам чего-нибудь перекусить?» Буба подскакивал от радости, как собачонка, весело кивал, и они быстро вдвоём спускались по крутой лестнице к выходу здания. Очутившись на улице, Ростислав Владимирович запрокидывал назад голову, смотрел пару минут на синее небо, затем чесал затылок и говорил: « А ладно! Гулять так гулять! А пойдём-ка, друг мой, в какой-нибудь ресторан! А что? - имеем законное право!» Буба сиял от блаженства, брал за руку отца, шёл иногда подпрыгивая, смеялся и, чтобы не видел родитель, крутил прохожим дули. В райцентре  был всего один ресторан. В него они и ходили.

 

 

 


 

«Не грезь, читатель, о покое –
У нас случается такое!..»

* * *

Суховатый косматый мужчина (лет семидесяти с небольшим отроду) брезгливо отшвырнул своей лакированной бамбуковой тростью пустую жестяную банку из-под консервов, коими так повсеместно и без всякой на то насущной необходимости щедро усеяны все захолустные районы пока ещё вполне узнаваемой северной столицы.

— Развели всякую подлость, сволочи! — злобно пробормотал путник себе под нос и, напирая десницей на бронзовый набалдашник, нервно двинулся дальше. Банка обидчиво загремела, но всё же повиновалась данному силовому принуждению, неохотно чертыхаясь, перекатилась на другую сторону побитого равнодушием и временем столетнего тротуара.

Несмотря на современную эпоху и жалкую действительность, старик являл собой ту небольшую когорту истинных апологетов ретроградства и консерватизма, тех, кто ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах никогда не уступит над собой даже малейшего руководства чувствам совести и гуманизма или, хуже того,  действиям сострадания и милосердия. Подобные люди существуют исключительно за счёт выгоды, извлекаемой ими из всевозможных житейских ситуаций, случаев или конфузий. Выгоды, основанной на собственных представлениях о справедливости, согласно своего твёрдого кодекса, свёрстанного самой суровостью жизни, на основе  личных убогих догматов и крамольных умозаключений. По всем своим внутренним и внешним аспектам старик более всего походил на вновь избранного пронырливого статского законолепца, коих всегда неохотно, но повсеместно назначал себялюбивый вельможный государь – новоиспечённый король всех преданных ему россиян. Путник походил на уличного заезжего клоуна, играющего мелкие и деликатные репризы, но никак не мог поравняться даже с бледной тенью экстравагантного в своей скорби и завсегдалой унылости какого-либо действительного интеллигента, эксклюзивного деятеля искусств или изнурённого научными изысканиями учёного страстотерца.

Изумрудный коверкотовый лапсердак с заячьим воротником и золотистыми плетёными эполетами с вензелями чинно облагораживали двойные крепдешиновые манжеты на рукавах со шлицами и большими бирюзовыми пуговками в запястьях; цитриновая кастровая шляпа, милостиво оснащённая ещё в прошлом веке ярким перышком  неизвестной науке птицы (то ли - от почившего при скучной болезни бельгийского плимутрока, то ли - от страдавшего при скотской жизни крайней невнимательностью русского вальдшнепа), хотя и выглядела много стеснительнее мятежных кудрей своего господина, но всё ещё имела кое-какую барахольную ценность и соблюдала некое превосходство над природными осадками, сохраняя стойкое сопротивление к слабому ветру или редкому проникновению разумных мыслей извне к её владельцу; выцветшая сатиновая косоворотка с разноцветными пятнами и не симметричными шёлковыми узорами имела несколько чужеродных каламянковых заплат - как со стороны живота, так и со стороны спины её носителя; лазоревый в горохах антуалажный пластрон с фиолетовыми чайками в узлу выглядел вполне респектабельно, вдохновенно и, несомненно, привносил свою долю важности и эпатажа своему задумчивому обладателю; роскошные шерстяные гамаши с накладными люстриновыми карманами по бокам имели пунцовый колерный оттенок и не совсем явный пролетарский характер; почти новые светло-коричневые лайковые перчатки стяжали более благородное происхождение и являлись неизменным атрибутом сурового осенне-зимнего городского сезона, равно как и красные юфтевые турецкие сапоги на высоких каблуках с неравномерно изогнутыми кверху носами - всё это - весь этот чудесный гардероб весом в двадцать с небольшим фунтов наш персонаж носил пока ещё легко и свободно, хотя, и немного сутулясь. Надо отметить, дорогие мои, что всё это, описанное вашему взору имущество и существо - всё находилось в исключительной физической гармонии, в постоянном поиске к совершенству и плутовству.

Старик прошёл несколько кварталов, и, резко свернув с проспекта имени Гундия Бесоподобного, шмыгнул в переулок Замшелый, где статно выпрямился, лукаво огляделся по сторонам, и бодро продолжил своё деятельное участие уже по другой улице города. Улица Злостная, в конце которой он и проживал несколько последних лет, имела около сотни статных домостроек, сложенных из добротного кирпича, которые теснились по обе стороны небольшого и мутного речного канала, снабженного для пешеходных переходов сразу двумя стационарными мостами и одним разводным. Обретя четырьмя годами ранее двухкомнатную квартиру на девятом этаже по завещанию от своей почившей единокровной старшей сестры, известный нам мизантроп долгое время осваивался в незнакомом ему мегаполисе, имел многие нужды и даже страдания, однако, отыскав свою заветную нишу в кое-каком незаконном бизнесе, он довольно быстро нашёлся, собрался с духом и весьма резво поскакал вверх по историческим ступеням перспективы и благополучия.

Тут-то и подходит тот самый замечательный момент, дорогие мои, когда я вынужден познакомить вас со своим героем поближе, в полном объёме его жизнедеятельности, не пренебрегая ни одной, даже самой незначительной мелочью или малоизвестным фактом, отображающими нашего героя в том виде, в каком он есть на самом деле — в полном, так сказать, абсолютном материальном и физическом формате. Ведь согласитесь, что в нашей стране воистину достаточно редкое явление, когда счастливых российских бюрократов живо интересуют биографические данные какого-либо совсем заурядного гражданина. В судейских, в прокурорских и полицейских ведомствах это, к примеру, интересует ещё гораздо меньше: «ФИО и год рождения. И – на, получай наказание!» Однако, я, как соучастник данного повествования и ответственный резонёр, не могу взять на себя столь возмутительное и  бессердечное отношение как к действующим персонажам, так и к внимательному читательскому интересу.

А потому, дабы исключить всякую возможную халатность и предвзятое субъективное отношение к существующему вопросу, мы просто обязаны посетить то могучее государство (хотя бы и мысленно), которое и просуществовало на нашей планете, пожалуй, меньшее время ото всех остальных заявленных государств, но которое оставило свой неизгладимый след в истории человечества, а точнее, в Советский Союз! Да-да, именно там, в краю, где соловьёв тогда было гораздо больше, чем ворон - в Курской области, в семье отставного подполковника Павловского и родился известный нам богатырь весом аж в два полноценных килограмма и ростом в тридцать один сантиметр. Надо отметить, дорогие мои, что все, кто рождались с меньшими заунывными показателями - показателями ниже подобных метрических параметров успеха к жизни не имели, не чувствовали её и умирали едва появившись на свет, а иногда и вовсе - в утробе матери.

Село, принявшее на себя такое удручающее обстоятельство и неслыханное вероятное богохульство, называлось в ту нелёгкую пору (в 1946 году) то ли Свистоплясовка, то ли Горелепное – нынче никто уже и не вспомнит. Там до революции местные умельцы ваяли из глины различного рода горшки, крынки и свистульки, обжигали их и продавали. Тем трудом, собственно говоря, тужились, и питались.

Сразу после войны сюда и прибыл отец нашего героя - отставной фронтовик, боевой танкист Ростислав Павловский, натурою и внешностью своей весьма схожий с Лукьяном Лукьяновичем из известной пьесы Островского «Женитьба Бальзаминова». Такой же шустрый, бойкий, такой же беззаботный и любвеобильный. Супруга его - Фирюза,  то ли турчанка, то ли татарка по происхождению, имела в своём арсенале спокойный покладистый характер восточной женщины и неизъяснимую природную силу очарования и красоты.

Пышные кудрявые, как смоль, волосы, алые тонкие губы, огромные ласковые и внимательные глаза, спокойная и гордая мимика её лица - всё это составляло ту восхитительную основу для воплощения самой заветной мечты любого гениального художника, скульптора или поэта. Однако в тот скорбный период, период разрухи, голода, нищеты и почти полного отсутствия мужского населения, Фирюза и досталась в жёны бравому подполковнику Павловскому – какой-никакой, а мужчина. Первую свою жену – Прасковью Горохову, а также их совместную шестилетнюю дочь Полину, танкист оставил годом ранее с пятью банками говяжьей тушенки, двумя брусками хозяйственного мыла и выплатой некоторой мизерной суммы ассигнациями в качестве компенсации за предстоящие алименты.

Колхоз «Товарищ» в котором и трудился Ростислав начальником тракторной бригады, пожалуй, ничем особенным не выделялся и не отличался от тождественных ему в то время сельскохозяйственных образований и артелей: тракторов не было, пахали на едва сохранившихся тощих волах и полумёртвых коровах. Фирюза была на сносях, и в один из самых обычных хмурых осенних дней у неё начались схватки. Роды состоялись вполне успешно, без всяких оказий и осложнений. Новорожденный - основной герой нашего повествования - сам выкарабкался из материнского лона, покрутил лохматой головкой по сторонам и громко завопил.

Так и появился на свет божий герой нашего рассказа - будущий авантюрист с проходимическими наклонностями Буба Ростиславович Павловский, который явился точной копией своего незатейливого папаши, за исключением пышной угольной шевелюры - единственной материнской черты.

Говорят «Чужие дети растут быстрее», пожалуй, эту народную идиому трудно оспорить, особенно, если эти дети вдобавок растут ещё и в занимательных рассказах или интересных художественных кинопостановках.

Шло время, и белоснежная волшебница зима трижды сменила капризную в своих нарядах осень… Наступила божественная весна и колхоз получил три долгожданных новеньких трактора. К тому времени Ростислав работал уже на должности колхозного парторга, а Фирюза, умываясь горькими слезами, бегала по всему селу в поисках своего «благоверного» супруга, часто находя его в румяном и довольном состоянии то у одной вдовицы, то у другой.

— Ну что же ты всё воешь и воешь? Что ж тебе дома не сидится, у? — спрашивал довольный отставник, смачно накручивая свой правый ус на указательный палец и продолжал: — На кого же ты Бубу оставила? Что же с ребёнком не занимаешься-то?

— Бессовестный ты, Ростик! Как есть - весь без стыда! В аду гореть будешь! – плакала навзрыд Фирюза.

— Так я же исключительно по работе, чисто из партейной разнадобности хожу, понимаешь?! – оправдывался Павловский.

— Знаю я твою разнадобность, кобелина ты гончая! – ревела милая и уже слегка поседевшая страдалица.

Павловский всегда ходил в военной форме и не изменял этому правилу никогда. Бравый парторг, поскрипывая хромовыми сапогами, уверенной поступью шагал домой впереди своей неугомонной и удручённой супруги; Фирюза плелась следом. Понурая, беззащитная, униженная и оскорблённая до глубины души - она растеряла многое из своего чудесного приданного - сокровищницы великолепия и грациозности. Бог мой!, сколько подобных душ собственноручно истребили, извели на великой Руси пьяницы, дураки и прощелыги?! Нет им числа!, как нет на то никакого оправдания даже перед самим Господом! Вечен позор сей, вечен!

Отворив скрипучую калитку, чета Павловских обнаружила своего сопливого и косматого отпрыска в почти сгнившей конуре пса Полкана, сбежавшего от своих нерадивых попечителей ещё в предыдущем неурожайном году. Мальчик высунулся из будки и протяжно затявкал. Мать снова обратилась к горьким слезам, а похотливый отец, накручивая уже другой ус на палец, гордо произнёс:«Кто с детства познал жизнь собачью - ни в коем случае не пропадёт! Как пить дать! Моя порода!» Фирюза, обливаясь и закатываясь горем, села на обшарпанные ступени крыльца, укрыла рыдающее лицо подолом своего платья и долго-долго плакала, до наступления самих сумерек.

Уже в шесть часов утра следующего дня она сидела в кабинете председателя колхоза - Петра Семёновича Недорубова. Это был высокий коренастый мужчина, прошедший три войны, имевший множество боевых наград, ещё больше ранений и оставивший под Сталинградом левую руку и правую ногу. Ходил он медленно, опираясь на страшный в своём исполнении деревянный протез и самодельный истёртый костыль. Недорубов слушал её долго и внимательно, не перебивая, как бы давая высказать всё, что накипело на её больном и добром женском сердце.

Наконец она замолчала и, закрыв лицо руками, судорожно простонала: «Помоги, Пётр Семёнович, век не забуду!»

Фронтовик молча докуривал трубку, смотрел в окно и снова пускал дым:

— Иди, иди с Богом. Плохо всё это. Дурно. Обещать не могу, но постараюсь, — тихо произнёс инвалид, кое-как встал и направился к выходу.

— Слышь, Мария, я - в район, буркнул кому-то председатель: — Буду вечером.

Сел на телегу и уехал.

Однако, ни вечером, ни следующим днём Недорубов так и не объявился.

Только спустя трое суток, как и прежде, ровно в шесть часов утра дым от его ядовитого самосада ровно потянулся из председательского кабинета в низкие сенцы саманного колхозного правления. Парторг Павловский на работу всегда опаздывал, часто ссылаясь на неотложные заботы о трудовом народе и повсеместном патриотическом воспитании масс. Но в этот день он появился вовремя, к восьми ноль-ноль, и тут же направился к Недорубову.

— Вызывали, Пётр Семёнович? – решительно обратился Павловский к председателю.

— Проходи, Ростислав Владимирович, присаживайся, — строго пробормотал Недорубов, указывая на скамью. – Вокруг да около ходить не буду. Бумага на тебя есть, — сурово сказал Недорубов, так что Павловский вздрогнул, будто поверженный молнией, и усы его, прежде ловко закрученные до самых глазниц медленно опустились на уровень дрожащего подбородка.

— Какая такая бумага, Пётр Семёнович, зачем бумага? — жалобно залепетал сельский казанова.

— А вот какая. Распоряжение директивного свойства на тебя имеется, обязательное к исполнению. Грехи свои - сам знаешь, Ростислав Владимирович, замаливать я их не собираюсь и не хочу вовсе. Поедешь в соседскую область, в Воронежскую. Там, в селе Кудыкино, в школу директор требуется, а так же и трудовик, и военрук, и истопник и много кого, в общем. Так что, собирайся и поезжай туда, Ростислав Владимирович. Решение не моё - партии! Сам понимаешь. Был я и в районе, и в области…Короче — не рыпайся, охолонь и прими к исполнению в точности всё, как сказано в резолюции. На всё-про всё у тебя неделя сроку. Иныче – не взыщи. Сам понимаешь в какое время живём… И запомни: бабу свою впредь обидишь – не советую…Колыма тебя с потрохами сгрызёт, не подавится - будь уверен. Всё, ступай. Расчёт на почте по месту прибытия получишь. Вот тебе бумага, тут распишись, а вот эту с собой возьми - в кудыкинский сельский совет предъявишь.

Судорожным, конвульсивным движением Павловский ослюнявил языком химический карандаш и расписался. Портрет вождя народов, висевший над головой Недорубова, показался ему много суровее обычного состояния, то ли по причине наличия на нём извечной русской пыли, то ли от решительного воздействия вездесущего и едкого табачного дыма. Нервно взяв направление к новому месту работы, отставной подполковник вяло покинул колхозное правление и отрешённо потелепал восвояси. Время от времени, ему казалось, что всё происходит исключительно не с ним, во всяком случае - это не наяву, а во сне.

Остановившись у колодца, ещё вчерашний бойкий жиголо почти обречённо, как перед казнью, отхлебнул пару глотков ключевой холодной воды из общественного ведра и растерянно побрёл к дому.

Инстинктивно добредя до своего жилища, Павловский не узнал ни родной хаты, ни покосившегося от времени забора, ни даже собственной калитки, через которую он ежедневно то выходил на улицу, то возвращался. Всё ему выгляделось беспредельно чужим и омерзительным. Не обращая никакого внимания ни на супругу ни на ребёнка, он не разуваясь прошёл в избу, рухнул на кровать и, рыдая, уснул.

Будущий переселенец спал непрерывно почти двое суток, то ли от нервного перенапряжения, то ли оттого, что просыпаться ему тогда совсем не хотелось. Сон состоялся крепким и на редкость удивительным:

«Виделось ему, что увозят куда-то в чёрном воронке бывшего председателя Недорубова, который что-то кричит, возмущается и машет своим самодельным костылём через мутное слюдяное окошко служебного автомобиля. Виделись ему сельские бабы, нарядные и красивые; каждая из которых плавно подходила к Павловскому, трогала его за усы, гладила по щеке и приговаривала: «Ростик, правда ты мой?». Виделись ему новые, неизвестные кудыкинские нимфы, которые были краше, лучше прежних и гораздо ласковее их. Они, словно дивные мотыльки, кружились рядом с Павловским, льнули к нему и, воркуя, воздыхали: «Ростик, ну когда же ты к нам приедешь? Ростик, мы ждём…»

Утром третьего дня, когда местные петухи едва отгорлопанили о своём недовольстве курами, подполковник встал, умылся, побрился, накрутил усы до прежнего бодрого состояния и, чеканя твёрдую поступь, направился к Недорубову просить телегу для переезда.

 

* * *

    

Зыбучая, стонливая, неудобная бричка, высланная кудыкинским сельским советом для перевозки новых переселенцев, катилась медленно и неохотно. Пегая лошадь, запряженная как попало, то и дело останавливалась, жевал свежую вердепомовую бархатную траву и, нехотя, плелась дальше. В повозке находились два небольших чемодана, пара узлов с различным имуществом, гармонь и четыре уставших путника: семья Павловских и конюх Прохор.

Надо отметить, дорогие мои, что русские люди, изнурённые обилием тяжелейших войн, издревле поступали очень грамотно и весьма мудро. Они специально не строили ни одной ровной улицы и, тем более, ни одной прямой дороги. Ведь немыслимо кривое с неимоверными ухабами дорожное направление служило самым первым, быть может, самым важным и самым надёжным препятствием на пути продвижения неприятеля. То расстояние, которое можно было бы спокойно пройти пешком напрямик, скажем, минут за десять, приходилось мучительно одолевать на вполне исправной телеге, пожалуй, что и около суток, а в слякоть и распутицу и того более - до двух. И это не пустые слова, любезный читатель, это не местный сарказм говорю Вам искренне. Так, к примеру, зимой 1613 года костромской староста села Домнино Иван Сусанин завёл на болота польско-литовский отряд, желавший найти и погубить юного Михаила Романова, будущего российского самодержца. Однако, старик так проворно запутал следы, что отряд противника так и не смог отыскать выхода из полутора квадратных километров своего рокового положения и сгинул довольно бесславно и почти постыдно. Ох, и натоптал дедушка! Ой, - натоптал! Вечная ему память!Низкий поклон!

С тех самых пор и повелось на Руси сооружать различного толка неимоверные форпосты и сущие неприятности как для самих себя, так и для обременения возможного появления противника. В подобном ремесле весьма преуспевали все жители земли русской, но особенное участие в том занятии прилагали сердобольные чиновники и ретивые бюрократы. Они с истовым душевным надрывом использовали не токмо необходимую служебную смекалку, но и природный ландшафт, и климат, и даже сам смысл человеческой жизни, а вернее отсутствие такового. Так, если бы любому логическому умозаключению понадобился бы где-то мост, да не только понадобился, а случился совершенно необходимым, то именно этого моста там ожидать никак и не следовало - ни в этом году, ни в следующем, ни в любом грядущем столетии. «А ну как война?! Что же мы - дураки что ли? Мост врагу строить? Это уж нет!, увольте! Что угодно, только не это! Сами-то, чай, обойдёмся как-нибудь - Бог даст, авось не обидит… Жили мы без этого моста долго, чай, и проживём без него!» Подобные сентенции часто носились не только в душных и тлетворных номенклатурных кабинетах низкого чина, но и витали в самых высоких, самых недоступных залах - в государственных. Впрочем, народ всегда охотно соглашался с аналогичными выводами, не роптал и думал: «Лишь бы хуже не было.» А хуже - было всегда.

Всякий дурак, так или иначе, получивший власть как наследство затевал собственные, свойственные его скудоумию различные реформации и преобразования: неизменно двигал границы империи, увеличивал и без того непомерные оброки и подати, глумился над людьми, жестоко презирал и угнетал оных. Любой человек, будь то искавший справедливости или же сказавший горькую правду о чём-либо тут же становился всеобщим посмешищем, подвергшимся незамедлительному остракизму и пристальному, педантичному уничтожению. Подобно библейскому пророку Иеремии, всякий посягнувший на истину мимо воли любого опричника, находил свою смерть мучительной и преждевременной - побитый своими же соплеменниками, рьяными холуями своего юродивого управителя, он довольно быстро (уж если только повезёт!) обретал новый деревянный кафтан, сколоченный наспех из не тёсанных досок, осваивал мрачную холодную келью где-нибудь на окраине кладбища и уже никак не смотрел на лазоревое небо сквозь свои розовые окуляры мыслей, не жаловался и умолкал навсегда.

Яркое солнце, никогда не изменявшее своему месторасположению, медленно, но ответственно и скрупулёзно поворачивало Землю на восток, методично приближая все прелести весеннего заката и наступление сумерек. Пожалуй, и нет на свете ничего удивительнее русской природы: уж если закат - так в полнеба!, а если рассвет, то - во весь горизонт! Нет воздуха чище русского, нет живительнее воды, чем водицы из русского родника, и птицы нигде не поют слаще, чем душевные трели птиц в русских дубравах и садах. А когда расцветают сады - нет краше их в целом мире, ибо они и есть самое настоящее, истинное подобие рая и благоденствия. Всё это настолько божественно, что, глядя на это, даже самые дурные головы подвергаются волшебному лечебному воздействию - становятся чище и разумнее, за исключением, конечно, чиновничьих. Чарующая, волнительная и восхитительная сила земли русской никогда не отпустит русского человека, а уж если и случится ему покинуть свою любимую родину, то он непременно будет мечтать о ней, вспоминать её и, мучаясь, умирать от тоски.

Весенние ночи в центральном черноземье всегда достаточно свежи и прохладны, а потому, конюх Прохор, прежде только куривший и дремавший, кашляя и сморкаясь, совершенно уместно предложил семье переселенцев переночевать у своих родственников, в селе Кукуево. Путники охотно согласились, и недостроенный дилижанс свернул с основной дороги в сторону, известную только пьяному Прохору и трезвой костлявой пегой кляче. Кукуево - являлось колыбелью древнего человека, и, по заключению различных учёных мужей со всего света, оно имело возраст около сорока тысяч лет. Много различных артефактов, найденных в ходе раскопок, служили подобным заверениям надёжной аргументацией и безусловной научной опорой. Тут было найдено бесчисленное количество костей мамонтов, древние орудия труда, быта и охоты, и даже несколько античных женских фигурок, сделанных из кости животных и природного камня. Однако, подобная историческая парадигма нисколько не давала местным жителям ни каких-либо мало-мальских на то преференций, ни самых незначительных жизненных перспектив.

Тёмные, мрачные ночные сгустки пока только прятались в кронах могучих деревьев, в различных шелковистых кустах и в глубоких, бездонных оврагах. Они, сгустки, как бы хорошенько обдумывая свои ночные планы, готовились дружно выступить в бой с дневным светом, с его изумительными красками и переливами, с его насущными заботами и несомненным совершенством. Однако, бричка с нашими героями всё же успела благополучно пришвартоваться к одной из кудыкинских хат, в аккурат перед началом очередной предрешённой баталии сил света и тьмы.

— Настя! – громко крикнул возница и, обращаясь к попутчикам, добавил: «Всё, граждане, прибыли, тут и заночуем.»

— Иду-иду, Прошенька! Иду-иду, милый, — послышался женский голос из хаты и вскоре во дворе появилась суховатая женщина преклонных лет, довольно милая и улыбающаяся, державшая зажжённую керосиновую лампу в руках. Это была старшая сестра Прохора.

 

 

Продолжение следует…


Комментарии

Добавить комментарий

Статистика

  • Произведений: 98
  • Авторов: 7
  • Участников: 13
  • Просмотров: 14636

Авторы

  • Пользователей на сайте: 0
  • Пользователей не на сайте: 17
  • Гостей: 160
Яндекс.Метрика